Разлад - Эмиль Мишель Чоран

Будь на свете хоть какой-то предустановленный порядок, каждый смертный твердо знал бы свой срок, а в положенное время бросал дела и откланивался. Но поскольку единства на сей счет нет, мы пребываем в ожидании, спорим с собой и теряем время в препирательствах и обидах.

В совершенном обществе каждому зажившемуся приказывали бы освободить помещение. И судили бы вовсе не по возрасту: столько молодых людей на самом деле ходячие трупы. Главная трудность заключалась бы в отборе тех, кто должен оповещать имярека о том, что его час настал.

Если бы мы могли сознавать свои органы, все свои органы, мы бы достигли абсолютного опыта, абсолютного видения собственного тела, которое предстало бы сознанию с такой ясностью, что уже не сумело бы исполнять свои принудительные обязанности и само превратилось в сознание, неспособное больше играть роль тела…

Я не перестаю проклинать судьбу, а иначе как бы я сумел ее выносить? Обвинение – единственная возможность с ней примириться и справиться. Поэтому придется и дальше осыпать ее проклятиями – из инстинкта самосохранения, по расчету, иными словами из соображений совершенно эгоистических.

Юноша и девушка, глухонемые, объясняются жестами. Какой счастливый у них вид!

Нет, решительно слова не годятся, не созданы, чтобы передавать счастье.

Чем старше человек, тем настойчивее он гонится за почестями. Может быть, суета никогда не бывает такой неугомонной, как на краю могилы. Цепляются за чушь, чтобы не видеть, что таится за ней, силятся обмануть пустоту еще большими пустяками.

Состояние здорового – бесчувственность, а стало быть, нереальность. Перестав мучиться, перестаешь существовать.

Безумие не выкорчевывает зависть, даже не унимает ее. Пример – NN, вышедший из буйной палаты еще ядовитее, чем прежде. Уж если смирительная рубашка ничего не может поделать с человеческой сутью, то что говорить о лечении или возрасте? А ведь сумасшествие – потрясение посильнее старости. Но, видно, и оно не в силах нас исправить.

Казалось бы, после всего, что знаешь, ничто не должно удивлять. И тем не менее такое бывает (да что я говорю?), происходит ежедневно. Это мое слабое место. Какой, в самом деле, позор – до сих пор не пресытиться, не разочароваться!

Смерть – не слишком привлекательная штука. Вот что я говорю себе, слушая этого старика, боящегося смерти и думающего о ней всякую минуту. Чего бы он не отдал, только бы ее избежать! С комичным упорством он пытается убедить меня в том, что конца не минуешь… В его изображении смерть кажется еще неотвратимее, чем на самом деле. Не зная, вопреки возрасту, ни хлопот со здоровьем, ни материальных забот, ни человеческих привязанностей, он снова и снова пережевывает прежний страх, хотя мог бы, кажется, без опаски прожить оставшееся время. Так нет же, «природа» подвергает его этой пытке, наказывая за непохожесть на других.

Полнота как высшее счастье достижима лишь в те минуты, когда до самой глубины сознаёшь нереальность всего – и жизни, и смерти. На опыте такие минуты случаются редко, хотя в мыслях к ним можно обращаться часто. В этой области существует только то, что переживается. Иными словами, такая пережитая и вместе с тем преодоленная в этом переживании нереальность – торжество, не уступающее экстазу, а порой и превосходящее экстаз.

III

Гесиод: «Боги сокрыли от смертных источники жизни». Хорошо это или плохо? Не знаю, но ясно одно: люди не решились бы жить дальше, не будь эти источники от них скрыты.

Поскольку знаешь, чего стоят слова, поразительно, что рвешься высказаться и что это, как ни странно, удается. Сверхъестественная настырность!

NN передал, что хочет меня видеть. Я с готовностью принял приглашение. Чем ближе подходил час встречи, тем настойчивее во мне оживала древняя страсть к убийству. Мораль: хочешь остаться в ладу с собой – ни на что не соглашайся.

Я делю свое время между тем, что на письме проповедую добровольный уход из жизни, а на словах от него отговариваю. В первом случае – это итог философских размышлений, во втором – живой человек, его голос, жалобы…

В своей проповеди в Бенаресе Будда среди причин страдания называет жажду быть и жажду не быть. Первое понятно, но второе? Разве погоня за небытием не сулит освобождение? Будда имеет в виду не цель, а процесс, устремленность и неспособность порвать с этой устремленностью. К несчастью, самое интересное на пути к освобождению – это путь. А освобождение? Его не достигаешь – в нем тонешь, задыхаешься. Нирвана всего лишь паралич. Правда, самый сладкий из возможных.

Тот, кому не посчастливилось стать чудовищем – не важно чего, пусть даже святости, – внушает презрение и зависть.

Хроника не назовешь размазней. Он на свой лад состоялся. Всякая болезнь – знак качества.

Все, что хоть какой-то мелочью не напоминает о похоронах, с неизбежностью вульгарно.

Стриндбергу в конце жизни случалось принимать Люксембургский сад за Гефсиманский.

…А мне он порой казался чем-то вроде Распятия – правда, растянутого лет на сорок!

В руках врача-специалиста чувствуешь себя последней дрянью, завалью Творения, шушерой. Нет, не должен человек знать, чем он мучится, а еще меньше – от чего умирает. Любое уточнение здесь кощунство, поскольку единственным словом уничтожает тот минимум тайны, которым, как предполагается, должна обладать смерть. Да и жизнь.

Быть варваром – и не выносить другой жизни, кроме тепличной!

Подтачивая силы, боль укрепляет самолюбие. Враг подзаряжается от нашего сопротивления.

Молитва, не знающая удержу, истребительная, убийственная молитва, молитва, переходящая прямо в смерть!

В самые оптимистические минуты я говорю себе, что моя жизнь была адом, моим адом, адом по моему вкусу.

Да нет, воздуха мне хватает, но я не знаю, что с ним делать, зачем его вдыхать…

Поскольку смерть – это само равновесие, жизнь равнозначна неуравновешенности: уникальный пример полной синонимии.

Все, что я действительно понял, сводится к тем же болезням, опустившимся до абстракций.

Жар придает написанному жизнь – но надолго ли? Зачастую именно страстные книги быстро блекнут, тогда как другие, рожденные усталостью, переживают эпоху за эпохой. Вечная скука, бессмертие холодного отвращения!

На испанской границе несколько сот туристов, по большей части скандинавов, ждут своей очереди на таможне. Какой-то крупной женщине, явно испанке, приносят телеграмму. Вскрыв ее, она узнает о смерти матери и тут же ударяется в плач. Какое счастье, думаю я, тут же избавляться от боли, вместо того чтобы ее