Разлад - Эмиль Мишель Чоран

таить, накапливать, как сделала бы любая из этих блондинок, которые изумленно смотрят на рыдающую и, жертвы собственной сдержанности и благовоспитанности, будут потом изливаться у психоаналитика.

Лучший способ утешить несчастного – внушить, что он кем-то проклят. Подобная разновидность лести помогает переносить тяготы, ведь идея проклятия подразумевает избранность, отмеченность бедой. К любезностям чувствителен даже умирающий: самолюбие гаснет лишь вместе с сознанием, а то и переживает его, как случается во сне, когда чье-то угодничество перед нами доходит до такой степени, что мы вдруг просыпаемся от нестерпимого упоения и стыда.

Доказать, что человек не выносит человека? Достаточно оказаться в толпе, чтобы затосковать о безжизненных галактиках.

Как получилось, что самоубийство, единственный нормальный поступок, стал уделом выживших из ума?

…Better be with the dead

Than on the torture of the mind to lie

In restless extasy[37].

Макбет – брат мой, мой глашатай, гонец,

мой двойник.

Обнаружить в самой глубине души нехорошее чувство, недостаточно сильное, чтобы проявиться в открытую, и недостаточно слабое, чтобы не давать о себе знать, – что-то вроде неусыпного беса, одержимого злом, которое он себе напридумывал, всевозможными ужасами, которых не совершил…

Все вокруг поносят его последними словами. А я, им наперекор, его защищаю, я отказываюсь судить человека, который в юные годы, когда его пригласили в морг опознать труп отца, сумел перехитрить сторожей, остаться внутри и провести там целую ночь. Подобный поступок дает особые права – он его, естественно, так и понял.

«Позвольте, я буду за вас молиться». – «Очень признателен. Только вот кому?»

У этого философа никогда не поймешь, что он имеет в виду, говоря о Муках: синтаксическую проблему или исходное и главное переживание человека.

Польза бывает только от разговоров с бывшими горячими головами, со вчерашними энтузиастами… Остыв, они вольно или невольно сделали решающий шаг в сторону Умудренности, этой безличной версии разочарования.

Пытаться излечить кого-то от его «порока», от самого глубокого, что в нем есть, значит посягать на его я – именно так понимает дело он сам и никогда не простит, что вы принудили его уничтожать себя по вашему образцу, а не по его собственному.

Тянуть жизненную лямку нас заставляет не инстинкт самосохранения, а всего лишь неспособность увидеть будущее. Да что там увидеть – просто вообразить! Узнав, что его ждет, никто не опустился бы до продолжения. А поскольку любой завтрашний крах остается абстракцией, к нему не можешь приноровиться. И не в силах это сделать, даже когда он обрушивается тебе на голову и выживает тебя из твоей же собственной жизни.

Какое безумие обращать внимание на историю! А что делать, если ты ужален Временем?

Я интересуюсь всем на свете, кроме других. И способен быть кем угодно, только не законодателем.

Непонятость или равнодушие окружающих сопровождаются явной удовлетворенностью, известной всем, кто работал, не получая отклика. Однако подобная удовлетворенность, вместе с подмешанным к ней чувством превосходства, мало-помалу слабеет, как выветривается со временем все, включая завышенные представления о себе, основа любых амбиций и любых трудов, долговечных или однодневок.

Того, кто, имев дело с людьми, еще питает на их счет какие-то иллюзии, стоило бы приговорить к повторному воплощению, чтобы он очнулся, научился видеть, протер наконец глаза.

Возникновение жизни на земле? Мимолетная блажь, выверт, причуда стихий, каприз природы. Единственные, кто имеет хоть какое-то право брюзжать, – это штучные существа, несчастные жертвы подобных фокусов.

В одной недавней, вдохновленной Востоком книге писатель уверяет, что он переполнен, «проникнут невозмутимостью». Неизвестно, дорогой автор, как это произошло, но слишком понятно почему.

Все люди – отверженные, только не знают об этом. А я знаю, и что же, я их превзошел? В одном, пожалуй, да: я, как мне кажется, мучусь больше.

«Избавь меня от этого часа», – взывает «Подражание»[38]. «Избавь меня от тирании времени», – стоило бы сказать.

NN – человек, изъяны которого я год за годом исследую, чтобы самому стать лучше… Он придает важность любой мелочи. Я понял, что именно этого и не следует делать. Его пример, всегда стоящий перед глазами, – от скольких восторгов он меня спас!

Вздрогнул, натолкнувшись на пассаж, где Жаклина Паскаль[39] хвалит брата, так далеко продвинувшегося в исполнении своего «желания исчезнуть из мнений и памяти людей»!

Вот дорога, по которой хотел пойти я, по которой даже сделал несколько шагов, но на которой был обречен увязнуть…

В самые тяжелые ночи вдруг наступает миг, когда перестаешь метаться и складываешь оружие: приходит покой, незримый триумф, высшее воздаяние после всех мук. Податливость – пароль, открывающий любые ворота. Нет никого сильнее сдавшегося борца, ничего выше, чем экстаз капитуляции…

Если верить Нагарджуне[40], тончайшему уму, который сумел превзойти даже нигилизм, Будда предлагает миру «нектар пустоты». После самого отвлеченного и самого сокрушительного анализа вспомнить о напитке, пусть даже напитке богов, – разве это не слабость, не сдача? Как бы далеко ты ни зашел, все равно повсюду с тобой эта гадость: быть – или хотя бы однажды быть – человеком.

О чем только не говорилось за сегодняшним шумным ужином! Вдруг мое внимание привлек улыбающийся портрет NN. Каким он казался довольным, как сияло его лицо! Всегдашний счастливчик, даже на холсте! Я ему на минуту позавидовал, даже мысленно упрекнул: словно он украл то, что причиталось мне. И тут же, внезапно, вздохнул с облегчением, вспомнив, что он покойник.

Чем дальше, тем больше признаю правоту Эпикура, смеющегося над людьми, которые во имя интересов своей страны готовы не раздумывая пожертвовать тем, что он называет «царским венцом невозмутимости».

На берегу моря пережевываю свои давние и свежие обиды. И тут же чувствую, до чего смешно заниматься собой, когда перед глазами зрелище такой широты. Немедленно меняю тему.

Среди ночи за пустейшей книжонкой вдруг вспомнил давно умершего друга, чье мнение для меня всегда много значило. Что бы он сказал, увидав, на что я трачу оставшееся время? Слово ушедшего – единственно веское слово, поскольку оно единственно подлинное, если в человеческой жизни вообще можно говорить о подлинности.

Если пришел в мир с нечистой совестью, как будто запятнал себя в прошлом существовании невесть какими злодействами, уже не важно, прибавишь ли ты к ним в этой жизни еще несколько: все равно тебе тащить то же бремя стыда, ни причины, ни смысла которого