Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

href="ch2-75.xhtml#id455">[75], в основном по вине суетливых и неуклюжих епископов и прелатов, сам король оставался невозмутим. Огромную поддержку ему оказала мать: презрев протокол, запрещавший вдовствующей королеве присутствовать на коронации преемника, она пришла, чтобы быть рядом с сыном. Этот жест был исполнен глубокого символизма: он недвусмысленно давал понять, что именно это правление, а не краткое царствование Эдуарда VIII, является истинным продолжением эпохи ее покойного мужа, Георга V. И в этот день многие впервые увидели в нем настоящего короля – его осанка поражала своим величием. Даже Черчилль был растроган до слез. «Ты была права, – промолвил он, обращаясь к жене Клементине. – Теперь я вижу, что “тот, другой” не справился бы. Никто бы и не забыл о нем, если бы не “та, другая”»[76][77].

«Та, другая», в лице миссис Симпсон, на церемонии не присутствовала, да и вряд ли она появилась бы, даже получив приглашение. Отношения между братьями достигли дна месяцем ранее, когда король наотрез отказался дать какое-либо официальное признание грядущей свадьбе Эдуарда. Он писал: «Мне искренне жаль, что я не могу устроить все так, как ты того желаешь в отношении твоего брака. Поверь, я хотел бы помочь тебе всем, чем могу, но беда в том, что я не вправе рассматривать это как сугубо семейное дело, как бы мне того ни хотелось»[78].

Он тщетно взывал к благоразумию своенравного герцога, хотя заранее знал, что это безнадежно. «Несмотря на ту привязанность, что, безусловно, все еще жива к тебе лично, подавляющее большинство людей в этой стране по-прежнему решительно против брака, из-за которого король Англии отрекся от престола. Ты знаешь, что никто из нас в семье не одобрял этого. И если бы кто-то из нас сейчас, всего несколько месяцев спустя, открыто помог тебе с женитьбой, все бы сочли это попустительством всему, что случилось». Такой шаг, опасался король, «поставил бы всех нас в немыслимо сложное положение и навредил бы монархии, которая и так уже пережила тяжелейший шок». В заключение он добавил: «Ты не представляешь, как мне это ненавистно, но с твоим знанием жизни ты поймешь, что у меня просто нет другого выбора»[79].

Ответ герцога был холоден, но безупречно вежлив, и эта ледяная учтивость лишь подчеркивала пропасть, разверзшуюся между братьями менее чем за полгода после отречения. «Я верю, что тебе было противно это писать, – начинал он. – Но я никогда не пойму, как ты мог поддаться давлению нынешнего правительства и Англиканской церкви, которые с декабря ведут против меня непрекращающуюся кампанию. Ты получал мои личные заверения в верности – и как королю, и как брату, – и в письмах, и на словах; неужели это для тебя ничего не значит? И твои министры, зная о моей искренней преданности, не имели ни малейшего повода сомневаться в ней. Впрочем, если они когда-либо и сомневались, то теперь могут быть спокойны: после этого последнего оскорбления вряд ли у меня когда-нибудь возникнет желание вновь ступить на землю Великобритании». Завершил он письмо личным выпадом: «Мне больше нечего сказать, кроме того, что я всегда с сожалением буду вспоминать, как тебе не хватило мужества оказать мне ту же поддержку в начале моей новой жизни, какую я так безоговорочно оказал тебе в начале твоей»[80].

Впереди, казалось, ждали более счастливые времена. Когда 4 мая 1937 года герцог прибыл во Францию, британский посол сэр Эрик Фиппс доносил, что тот пребывает «в отличном здравии и расположении духа». И неудивительно, ведь накануне предварительное решение суда о разводе Уоллис стало окончательным. Теперь их браку ничто не мешало. Впрочем, Фиппс с тревогой добавлял: «похоже, нам следует готовиться к их довольно продолжительному пребыванию в стране, что, боюсь, может породить ряд проблем»[81]. Сказать, что это было преуменьшение, – не сказать ничего.

Однако все мысли Эдуарда были поглощены предстоящей в следующем месяце свадьбой, хотя вопрос о том, кто проведет церемонию, оставался открытым. Существовал вариант французского гражданского брака, но он казался неуместным и, что хуже, мог быть не признан на родине. Герцог, впрочем, – и, как оказалось, не без оснований – попросту отмахнулся от этой проблемы. Подобно мистеру Микоберу[82], он был уверен, что «что-нибудь да образуется», и целиком сосредоточился на главной своей одержимости: отказе семьи даровать Уоллис королевский титул.

Их воссоединение в начале мая в замке Канде, где они собирались пожениться, было под стать страницам сентиментального романа. «Дорогой, – сказала Уоллис, – я ждала так долго, что едва могу поверить, что это ты, и что я здесь»[83]. Однако их идиллию омрачила радиотрансляция коронации. Как позже признавалась Уоллис в своих мемуарах «У сердца свои доводы» (The Heart Has Its Reasons): «Я отчаянно пыталась подавить все мысли, но в моем сознании неотступно возникал, распадался и вновь складывался мысленный образ того, что могло бы быть и что должно было быть»[84].

Вскоре к ним в замок прибыл и Монктон, но, увы, без самого желанного подарка – королевского титула для Уоллис. Сам адвокат был убежден, что ей следует даровать эту честь, поскольку отказ выглядел бы откровенным оскорблением. Но он был бессилен повлиять на тех, в чьей власти было сделать ее Королевским Высочеством[85]. Опубликованные 28 мая 1937 года Патентные грамоты гласили: «герцог Виндзорский, несмотря на свой акт отречения, вправе носить и пользоваться для себя одного титулом, званием или атрибутом Его Королевского Высочества, при условии, однако, что его жена и потомки, если таковые появятся, не будут носить указанный титул или атрибут». Так Уоллис навсегда была отлучена от внутреннего круга.

И это было не решение короля. Монктон отмечал: «Будь король предоставлен сам себе, я уверен, он не пошел бы на такой шаг, ибо знал, какой эффект это произведет на его брата»[86]. Ответственность за это лежала на другом плече – на социально консервативных доминионах, Австралии и Канаде. Годом ранее именно они заблокировали идею Монктона о морганатическом, или «леворуком», браке, который позволил бы Эдуарду сохранить трон и жениться на Уоллис. Теперь же они вновь недвусмысленно выразили свое презрение к самой мысли о том, что ей может быть дарован статус, а вместе с ним и та респектабельность, которой она так жаждала.

И хотя его предупредили, что Монктон везет от брата «не очень хорошие новости», узнав о решении, Эдуард не сдержал гневного крика: «Ну и свадебный подарочек!»[87] Первым его порывом было вовсе отказаться от собственного титула, но Монктон сумел отговорить его от этого шага, который лишь