Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

он написал Монктону, который как раз нашел его «в лучшей форме, чем когда-либо за долгое время… более умиротворенным и спокойным»[122]. В письме герцог поблагодарил его за свадебный подарок и заверил, что «жизнь здесь течет очень мирно и приятно». Но тут же, сменив тон, добавил: «Но как же я обижен [на мать и короля] за то унизительное обращение, которому они подвергают меня с тех пор, как я покинул Англию в декабре»[123]. Даже самый сочувствующий из всех членов королевской семьи, герцог Кентский, не мог его навестить: королева Мария твердо заявила, что считает неуместным для своих детей или их семей публично признавать герцогиню Виндзорскую.

Эдуард возмущался «невероятными сведениями… о том, что герцогине Кентской не подобает встречаться с моей герцогиней». Он писал своей матери: «К несчастью, от Джорджа я знаю, что зачинщицами этого грязного и шумно разрекламированного фарса с несостоявшимся визитом Кентов были именно ты и Елизавета». И заявлял: «Для меня великое горе и разочарование, что собственная мать таким образом отрекается от своего старшего сына». Он также «в весьма недвусмысленных выражениях» надавил на короля, требуя снять это ограничение, – и добился своего. Герцогу Кентскому в итоге разрешили приехать в сентябре («Нам, в общем-то, все равно»), и герцог уверовал, что разгадал душу Георга VI. «Занятно наблюдать столь явную смену курса, – заключал он, – а ведь она произошла лишь потому, что я занял твердую позицию в разговоре с Кентом и сказал ему: если его жена приехать не может, то и ему одному приезжать нет смысла»[124].

Эдуард воспринял эту крошечную уступку как свою большую победу – и это было так характерно для той войны, что он вел против короля и правящего класса, не желавших принимать и признавать Уоллис. В действительности же его младший брат вовсе не горел желанием ехать, не в последнюю очередь потому, что предчувствовал неминуемую ссору, если им с женой предстоит встреча с Уоллис. 13 августа он так описывал ситуацию королю в письме с яхты из Константинополя: «[Дэвид] позвонил по прибытии и позвал нас обоих – я ответил, что Марина не сможет, так как хочет повидаться с семьей. Я предложил приехать один – он сказал нет, они ждут нас обоих. Спросил, не сможем ли мы приехать в сентябре, раз уж сейчас уезжаем, – я сказал, что дам знать. На следующий день он позвонил снова. Сказал, что все обдумал, и попросил меня быть с ним откровенным: Марина не хочет приезжать или ей не позволяют? Пришлось сказать ему правду: что она и сама не горит желанием встречаться с [Уоллис] и что они с [королевой Елизаветой] заранее договорились, что ей не следует этого делать».

Эдуард, как и следовало ожидать, был «очень расстроен», но ответил Кенту, что, при всей их неизменной дружбе, он не может принять его одного, потому что это было бы оскорблением для Уоллис. Кент вновь позвонил, пытаясь сгладить острые углы, но его жена была непреклонна. «Она считает, – объяснял он позже, – что ее засыплют упреками, что это лишь первый, пробный шаг на пути к ее встрече с У. и что все это будет выглядеть так, будто мы ему уступаем». Вконец запутавшись, он обратился к королю как к третейскому судье: «Я спросил твоего совета, и ты мне его дал… мы должны поступить, как ты сказал. Но я пообещал Марине, что напишу тебе, изложу все обстоятельства и узнаю, что ты решишь, прочитав это письмо. Д. сказал, что очень хочет меня видеть, мол, у него много тем для разговора, – но я не знаю ни о чем важном»[125]. Так, по словам Монктона, отказ Марины встретиться с женой Эдуарда и положил начало «скверным отношениям между двумя семьями… с того самого момента»[126].

Герцог же, в своем неведении, и не подозревал, какие дипломатические и светские бури вызвало его поведение слона в посудной лавке. Еще до свадьбы сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, писал Хардингу, что вопрос обращения с изгнанной четой «чреват всевозможными проблемами». Он передал мнение главы МИДа, Энтони Идена, о том, что за границей послам и сановникам следует относиться к паре «скорее как к члену королевской семьи на каникулах», и подытожил: «Полагаю, в любом случае нам потребуются инструкции или одобрение от короля»[127]. Но инструкции поступали редко даже притом, что монарх пытался сохранять видимость вежливости. А главный вопрос оставался нерешенным – вопрос о титуле Уоллис.

Вскоре после свадьбы Монктон поделился своими тревогами с Алленом, который также был гостем на церемонии. Он писал, что «обеспокоен курсом, который ЕКВ намеревается избрать» в связи с требованием Уоллис титула Ее Королевского Высочества. По его словам, британская публика все еще относится к своему бывшему монарху с «вежливостью и доброжелательностью», однако он был убежден, что «огромное число людей воспримет попытку оспорить Патентную грамоту[128] как прямой вызов королю, от чьего имени она была издана»[129].

Он был убежден, что это обернется катастрофой. «Сейчас нельзя делать ничего, что могло бы спровоцировать новые споры… – писал он. – Терпение и выдержка [Эдуарда] в этих тяжелейших обстоятельствах уже приносят свои плоды, и я уверен, что чаша весов медленно склоняется в его пользу». Он прекрасно знал характер своего бывшего монарха. «Если он в конечном счете хочет вернуться домой, в эту страну, то сейчас жизненно важно не испортить наметившийся прогресс… [иначе его] обвинят в том, что он сначала поставил [короля] в положение, которого тот никогда не желал, а затем лишь усугубил его трудности». И Монктон добавил: «Он был полон решимости жениться любой ценой – и вот цена продолжает расти. Нынешняя проблема – лишь очередной пункт в этом счете, но я думаю, что ее все-таки придется заплатить»[130].

Бедо между тем выставил свой счет, и цена была немалой, но Эдуард и Уоллис были готовы ее заплатить. Когда герцогу подкинули идею промышленного турне по некогда депрессивным районам Германии с последующим продолжительным визитом в Америку, он ухватился за нее с восторгом. Его прельщала и перспектива отпуска на родине жены, и возможность провести время в стране, к которой он, в силу семейных уз, питал давнюю и теплую привязанность.

В Британии еще не забыли о его теплых отношениях с сотрудниками немецкого посольства, и не в последнюю очередь с самим послом, Иоахимом фон Риббентропом. Герцог был убежден, что в Германии его примут с куда большим уважением и достоинством, чем на родине после отречения. А еще он верил, что ему по силам стать орудием мира и согласия