Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

И если Уоллис мечтала о триумфальном возвращении в родной Балтимор, ее ждало горькое разочарование. Местная Федерация труда осудила ее с мужем визит в Германию за пособничество «самому известному в мире врагу демократии и свободы совести». В заявлении Федерации также едко отмечалось, что, проявляя такую публичную заботу о жизни в Германии, неплохо было бы для начала изучить аналогичные условия в Балтиморе «тем, кто, живя здесь, ни разу не проявил ни малейшего беспокойства, ни сочувствия к проблемам трудящихся, бедных или нуждающихся».

Потрясенный крушением своих грандиозных планов, Бедо спешно ретировался из Америки. Он позвонил секретарю герцога и сообщил, что турне отменяется. А на следующий день прислал телеграмму, в которой полностью снимал с себя ответственность за визит: «Честность и дружба обязывают меня сообщить, что из-за несправедливых нападок на меня я убежден, что ваше ознакомительное турне под моим руководством будет затруднено… Почтительно предлагаю и умоляю вас полностью освободить меня от всех обязанностей, связанных с вашим американским турне»[164].

Эдуард, в свою очередь, обратился за советом к Линдси в Вашингтон: стоит ли продолжать? Ответ был неутешительным: учитывая волну враждебности в прессе, ехать с большими затратами в страну, которая, по всей видимости, не горит желанием его принять, нецелесообразно. В итоге он выпустил пресс-релиз, отменявший долгожданную поездку по причине «серьезных недоразумений… в отношении мотивов и целей его промышленного тура»[165]. Он по-прежнему уверял, что является лишь аполитичным наблюдателем, но было уже слишком поздно.

Герцог и герцогиня встретили это разочарование со стоическим спокойствием. «Мы чувствуем, что приняли мудрое решение относительно США», – писала Уоллис тете Бесси. «Мое решение было единственно возможным», – вторил ей Эдуард 9 ноября в письме к Бедо. Но им в очередной раз указали на их место: они по-прежнему были изгоями. Их поступки – будь то пивные вечеринки в Мюнхене или заигрывания с нацистами – гарантировали, что путь к респектабельности и признанию для них закрыт. «Что ж, – должно быть, подумали они. – Пора отряхнуться и возобновить войну с Георгом VI, чтобы выбить из него все, что возможно».

К несчастью для них, внимание короля и всей Британии вскоре было приковано к куда более неотложной проблеме.

3. «Смутное чувство страха»

Любой король, да что там – любой человек, – счел бы за удачу иметь такого преданного личного детектива, как Дэвид Сторриер. Он поступил на службу к Эдуарду еще в 1936-м, когда тот был на троне, и в конце того же года последовал за ним в изгнание. За ним закрепилась слава «тени-хранителя» – столь неотступно он сопровождал каждое движение своего господина. После кончины Сторриера в 1969 году герцог писал его семье, выражая свою скорбь и называя бывшего полицейского «самым верным, искусным и преданным телохранителем, которого [они] безмерно ценили». В годы службы он даже снисходил до того, чтобы называть Сторриера «одним из членов семьи».

Знай он, что этот верный, умелый и преданный слуга передает сведения о каждом его шаге в МИ-5, герцог, возможно, относился бы к нему иначе[166].

Сторриер был патриотом, и его доклады в спецслужбы отличались подробностью и информативностью. Так, в августе 1937 года, когда Эдуард и Уоллис пребывали в австрийском городке Вассерлеонбург, он доносил в МИ-5, что герцог «теперь с большим трудом находит, чем себя занять в свое удовольствие», и оттого «легче выходит из себя по пустякам, будь то задержка с доставкой заказанных вещей или внезапно испортившаяся погода»[167]. В другой раз, после поездки в Венецию, Сторриер писал: «Американцы были на каждом шагу, и их любопытство, вооруженное фотоаппаратами, создавало на пляже такие помехи и неудобства, что после замечаний Его Королевского Высочества пришлось вызывать наряд полиции»[168].

И хотя публика встречала Эдуарда и Уоллис с теплом, их появление где бы то ни было по-прежнему вызывало большое волнение. Толпы зевак взирали на бывшего монарха и его супругу как на оживших восковых фигур из музея мадам Тюссо, выставленных им на потеху. Неудивительно, что Сторриер то и дело отмечал презрение, с которым герцог относился к нелестным газетным статьям. В другом донесении телохранитель, обосновывая необходимость своей дальнейшей службы, писал: «Письма с угрозами почти иссякли, но оскорбительные послания все еще приходят в изобилии, хотя они, как правило, анонимны и не заслуживают внимания»[169].

После неудавшегося американского турне и неоднозначной поездки в Германию в деятельности герцога и герцогини, казалось, не осталось ни цели, ни смысла. Теперь против них ополчились даже священники[170]. Так, английский викарий парижской церкви Святого Георгия, каноник Дарт, заявил журналистам накануне Поминального воскресенья: «Я бы предпочел, чтобы герцог Виндзорский не присутствовал на службе… Категорически заявляю: я не встречусь с ним, не заговорю и не пожму его руки… Иначе мне станет казаться, что предаю все свои политические и церковные идеалы». И добавил, вынося окончательный вердикт: «Полагаю, герцог Виндзорский совершил грех более тяжкий, чем любой из тех, кто захочет прийти завтра в мою церковь»[171].

Сторриер подтвердил это в своем парижском отчете от 19 декабря: «Никаких определенных решений [касательно будущего], судя по всему, еще не принято… недавние события, естественно, изменили общую картину и потребовали полного пересмотра планов». И хотя в начале 1938 года герцог обмолвился, что хотел бы «поискать немного солнечного света» – что, по мнению Сторриера, было намеком на желаемую поездку на Кубу, – они с Уоллис откровенно скучали.

Детектив и прежде пытался повлиять на решения герцога, но к нему не прислушивались[172]. К Сторриеру, как правило, относились благосклонно лишь тогда, когда его слова совпадали с желаниями Эдуарда и Уоллис. В своем отчете комиссару Скотленд-Ярда сэру Филипу Гейму о провалившемся американском турне он с обидой писал: «Анализируя недавние события, ставшие, безусловно, настоящим шоком, позволю себе заметить, сэр, что я в каждом случае предвидел последствия и доводил свое мнение до сведения заинтересованных сторон». И тут же добавлял: «Это мнение, смею заметить, поначалу не было встречено с одобрением». Позже он с гордостью утверждал, что «правоту [этого мнения], в силу обстоятельств, пришлось в итоге признать тем, кого это касалось в первую очередь».

Теперь Эдуард и Уоллис в полной мере осознали, насколько они оторваны от реальных событий и настроений. Даже то, что им перестали присылать письма с угрозами, было своего рода знаком пренебрежения. Их больше не ненавидели – ими просто перестали интересоваться. И это несмотря на то, что им то и дело напоминали, как скверно к ним относятся в Соединенных Штатах («Недавние инциденты привели к всплеску оскорбительных сообщений, особенно из США»)