Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

— Зачем? — спросила она наконец.

Короткое слово. Самый сложный вопрос.

Зачем. Не «любишь ли». Не «изменял ли». Не «что будет с ней». А зачем. Для чего именно я хочу вернуть её? Чтобы было удобно? Чтобы дети не страдали? Чтобы не рушить картинку? Чтобы не чувствовать себя последней тварью? Чтобы не потерять дом? Чтобы не сойти с ума?

Ответ пришёл неожиданно ясно.

— Потому что без тебя дома нет, — сказал я. — Есть здание. Дети. Персонал. Расписание. А дома нет.

Она смотрела прямо на меня, и я видел, как в ней идёт борьба. Не красивая, не романтичная. Настоящая. Там сталкивались гордость, обида, любовь, недоверие, память, усталость и, наверное, ещё что-то, о чём я не имел права даже догадываться.

— Ты изменял мне, — сказала она тихо.

— Да.

— Ты врал.

— Да.

— Ты унизил меня.

Я сглотнул.

— Да.

— И теперь приехал за мной под красивым дождиком, чтобы что? Чтобы я растаяла?

— Нет, — ответил я. — Я приехал, потому что если не приеду, потом всю жизнь буду знать, что даже не попытался.

В этот момент на мою щёку упала первая капля дождя. Потом вторая. Потом ещё.

Алиса подняла голову к небу.

— Прекрасно. Конечно. Даже погода решила поучаствовать в драме. Сейчас, наверное, ещё скрипка из кустов вылезет.

Я невольно усмехнулся. Слабо. Но впервые за несколько дней по-настоящему.

— Если вылезет, я её куплю и сожгу.

— Вот за это я тебя иногда и любила.

Иногда.

Прошедшее время.

Но всё равно — любила.

Я сидел под начинающимся дождём, промокал вместе с дорогим пиджаком, своими представлениями о достоинстве и остатками самоуверенности и внезапно понял: если мне придётся просидеть здесь весь день, ночь и ещё неделю, я просижу. Потому что впервые за много лет вопрос стоял не в том, сколько это стоит, а в том, готов ли я заплатить по-настоящему.

А я, похоже, наконец был готов.

Продолжаю в том же тоне и ритме.

Глава 9

Глава 9

Глава 9

Алиса

Если бы кто-то сказал мне год назад, что однажды я буду стоять у окна маминого дома и смотреть, как мой почти бывший муж мокнет под дождём на деревянном крыльце, а мама за моей спиной скажет: «Ну и долго ты собираешься мариновать этого лося?», — я бы решила, что у человека перегрев. Но жизнь, как выяснилось, сценаристка с очень чёрным чувством юмора. Она любит такие сцены: чтоб мужчина, который привык одним звонком сдвигать города и контракты, сидел в чужом посёлке, в дорогом пиджаке, промокал до нитки и выглядел так, будто его не просто бросили, а впервые заставили почувствовать последствия собственных решений.

Я стояла у окна, держала в руках чашку уже холодного чая и пыталась не дышать слишком глубоко. Потому что чем глубже я дышала, тем больше во мне поднималось то самое опасное женское чувство, которое лучше бы запретить законом. Жалость вперемешку с любовью. Самая разрушительная смесь на свете. Именно на ней женщины десятилетиями прощают то, что не следовало бы даже обсуждать.

— Он же простудится, — сказала мама, заглядывая через моё плечо.

— Пусть.

— А потом сдохнет.

— Не преувеличивай. У него слишком дорогое здоровье.

Мама фыркнула.

— Всё шутишь. Значит, не отлюбила.

Я промолчала. Потому что в этом и была вся проблема. Я не отлюбила. Хотела бы — но нет. Любовь вообще невероятно тупая субстанция. Её можно оскорблять, унижать, морить голодом, обкладывать фактами, как налоговая обкладывает штрафами, а она всё равно где-то внутри шевелится, как идиотка, и спрашивает: «А вдруг?» Хотелось выдрать из себя это «вдруг» с корнем.

— Алиса, — мягче сказала мама. — Я не призываю тебя падать ему на шею. Но мужик, который приехал сам и сидит там под дождём, либо очень хорошо играет, либо ему реально крышка без тебя.

— Мам, он не актёр. Он собственник.

— Одно другому не мешает.

Я усмехнулась. Это правда. В Демиде было слишком много хозяина, слишком много человека, который привык считать своим всё, во что однажды вложился: бизнес, дом, людей, пространство, решения. Меня. Вопрос в том, где заканчивается собственничество и начинается любовь. И начинается ли вообще, если до этого мужчина успел сходить налево, нахамить и организовать тебе психологический нокаут фразой про ноль.

Но я всё равно смотрела на него. На то, как он сидит, чуть ссутулившись — непривычно для него, — как намокли волосы, как потемнел пиджак, как он упрямо не двигается с места. И вспоминала.

Нашу первую встречу на стройке. Как он тогда стоял среди касок, бетона и мужиков с лицами, будто их воспитали ломом и матом, и смотрел на меня так, словно внезапно обнаружил в смете живого человека. Как я спорила с прорабом из-за оконных проёмов, а Демид потом спросил: «Ты всегда так разговариваешь с идиотами?» Я ответила: «Только если у них есть власть». Он рассмеялся. Потом привёз мне кофе. Потом начал за мной охотиться так последовательно, что у меня не осталось шансов притворяться равнодушной. Я влюбилась не в олигарха. Я влюбилась в мужчину, который слушал меня, видел меня, хотел меня так, будто я была не красивой мебелью, а пожаром.

А потом он сам же и затушил.

— Иди уже, — сказала мама.

— Куда?

— На крыльцо. А то он там сейчас в родник превратится. И мне потом откачивать вас обоих.

— Мам.

— Что «мам»? Ты взрослая женщина. Разберёшься. Только не тяни. Упрямство — прекрасное качество, пока не начинает жрать тебе жизнь.

Я ещё секунду постояла. Потом поставила чашку и взяла зонт. Хотя было понятно, что от такого дождя зонт — как пластырь при переломе. Но человеку иногда нужен предмет, чтобы чувствовать, будто он всё ещё контролирует хоть что-то.

Когда я вышла, воздух пах мокрой землёй, яблоневой корой и тем странным осенним электричеством, которое всегда почему-то отзывается у меня в груди. Демид поднял голову сразу. Взгляд у него был тяжёлый, усталый, живой. Не деловой. Не стальной. Просто мужской. И от этого мне стало ещё опаснее.

— Ты промок, — сказала я.

— Логичное наблюдение.

— Не хами. У тебя нет ресурсов.

— У меня, как выяснилось, вообще много чего нет.

Я подошла ближе и остановилась так, чтобы зонт накрывал нас обоих. Очень плохая идея. Очень.