Развод. Ты без меня - ноль - Яра Славцева

Близость с ним всегда работала против моего разума. Даже сейчас. Даже после всего. От него пахло дождём, дорогим табаком, который он давно бросил, но запах почему-то жил в памяти, и чем-то ещё — тем самым, от чего у меня когда-то подгибались колени.

— Иди в дом, — сказала я. — Переоденешься. Мама найдёт тебе сухое.

— Только если ты пообещаешь, что поговоришь со мной.

— Я уже говорю.

— Не из вежливости. По-настоящему.

Я закрыла глаза на секунду. Господи, как же трудно было не быть слабой рядом с мужчиной, которого ты всё ещё чувствуешь кожей. Но в этот раз у меня хотя бы было преимущество: он тоже чувствовал. И впервые не прятал этого за бронёй.

— Хорошо, — сказала я. — Поговорим. Но это не значит, что я тебя простила.

— Я и не рассчитывал так дёшево отделаться.

Я вскинула бровь.

— Прогресс. Раньше ты всё покупал.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка даже. Тень.

— Я начинаю подозревать, что это неработающая модель.

— Добро пожаловать в мир очевидного.

Он встал, и в этот момент я заметила, что у него дрожат пальцы. Не сильно. Едва-едва. И вот это добило меня сильнее всего. Потому что Демид Морозов никогда не дрожал. Ни на публике, ни дома, ни в самые чёрные дни бизнеса. Значит, ему и правда страшно.

Я не успела отступить. Он шагнул ближе, очень осторожно, будто имел дело не с женой, а с миной замедленного действия.

— Алиса, — сказал он тихо. — Я правда идиот.

— Знаю.

— Большой.

— Огромный.

— Но я приехал.

— Это я тоже вижу.

Мы стояли под дождём почти вплотную. Я чувствовала его тепло сквозь мокрую ткань, слышала, как он дышит, и с ужасом понимала: если он сейчас меня обнимет, я не уверена, что оттолкну. А это уже пахло не силой, а бедой.

И, конечно, именно в этот момент из окна высунулась мама и гаркнула:

— Если вы там закончили с мыльной оперой, идите жрать борщ! У меня сметана стынет!

Я расхохоталась так внезапно, что согнулась пополам. Демид тоже выдохнул что-то похожее на смех. И эта нелепая, почти деревенская, совершенно не глянцевая сцена почему-то сделала больше, чем любые его цветы, машины и серьги для левых женщин.

Потому что в ней не было лоска.

В ней были мы. Мокрые, злые, живые и всё ещё не до конца потерянные.

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Демид

Если бы кто-то из моих партнёров увидел меня в тот вечер на кухне у тёщи, в футболке её бывшего мужа и в спортивных штанах с вытянутыми коленями, они либо начали бы меня больше уважать, либо срочно переписали бы устав компании. Я выглядел не как владелец строительной империи, а как человек, которого жизнь за плохое поведение понизила до уровня «родственник из Тамбова, застрявший на даче». И, что поразительно, в этом было что-то почти очищающее.

Тёща — женщина, которую я всегда побаивался сильнее, чем большинство чиновников, — поставила передо мной тарелку борща и посмотрела так, будто лично решала, достоин ли я сметаны.

— Ешьте, Демид Аркадьевич, — сказала она. — На голодный желудок вину не переваривают.

Я кивнул. Возражать ей было бесполезно. Во-первых, она всегда попадала в цель. Во-вторых, это был её дом, а в чужом доме мужчина либо уважает хозяйку, либо уходит. Уйти я не собирался.

Алиса сидела напротив. Волосы чуть влажные после дождя, свитер домашний, глаза усталые. Без макияжа она казалась моложе и почему-то ещё опаснее для меня. Глянцевую красоту можно обожать. Настоящую — только любить или бояться. Иногда одновременно.

Мы ели молча. Я действительно был голоден, но дело было не только в этом. Домашняя еда в доме её матери ударила по мне странным чувством. Я вдруг понял, как давно не ел просто еду. Не ресторанную конструкцию на тарелке, не безупречный ужин, составленный поваром по таблице калорий и настроений, а нормальную человеческую еду, в которую кто-то вложил не меню, а жизнь. Удивительное унижение для мужчины моего класса — обнаружить, что счастье иногда пахнет укропом.

После ужина тёща ушла наверх, намеренно оставив нас на кухне одних. Это был жест милосердия и угрозы одновременно. Мол, разбирайтесь сами, дети. Но если кто-то из вас снова начнёт вести себя как идиот, я спущусь с лестницы и помогу.

Я смотрел на Алису. Она крутила в руках чашку, не поднимая глаз. Ждала. И, возможно, это было самое трудное — начать без привычной опоры на силу.

— Я говорил тебе отвратительные вещи, — сказал я. — И не только тогда, когда ты уехала. Вообще. Последние годы я часто говорил с тобой так, будто ты обязана быть удобной. Будто твоё существование рядом со мной — это приложение к моему комфорту. Я этого тогда не замечал. Сейчас вижу.

Она медленно подняла взгляд.

— И что? Мне теперь аплодировать за твоё прозрение?

— Нет. Я не за аплодисментами приехал.

— Тогда зачем?

Вот он, снова этот вопрос. Зачем. В отличие от большинства мужчин, у меня всегда хорошо получалось отвечать на вопрос «как». Как решить. Как купить. Как построить. Как продавить. Как обойти. А вот с «зачем» было хуже. Потому что «зачем» требует честности, а честность не очень совместима с самолюбием.

— Потому что я не хочу тебя терять, — сказал я.

Она дёрнулась. Неуловимо. Как будто её коснулось что-то слишком горячее.

— Поздно.

— Возможно.

— Возможно? — Она горько усмехнулась. — Ты изменил мне, Демид. Не забыл день рождения. Не перепутал размер платья. Не задержался на совещании. Ты жил двойной жизнью и врал мне. Какое здесь вообще «возможно»?

Я кивнул. Всё так. Без скидок.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — тихо сказала она. — Ты не знаешь, каково это — смотреть на человека, которого любишь, и думать: сейчас он меня обнимет, а у него на коже может быть чужой запах. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя старой мебелью в собственном доме. Ты не знаешь, каково это — спрашивать себя, в какой момент ты стала недостаточной.

Каждое слово било точно. Я не защищался. Потому что впервые понимал: если сейчас начну объяснять, рационализировать, разводить руками и рассказывать о стрессе, кризисе, усталости и мужской тупости, я всё убью окончательно.

— Я