Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Я вернулся в Индию и провел новогоднюю ночь, слоняясь по улицам Бомбея, выписывая зигзаги между быками и длинноногими коровами и чувствуя приближение эпической мигрени, – запахи и звуки, цвета и сверкание, несущиеся со всех сторон, сделали свое дело.

Я отправился в Кению и заехал на местном автобусе далеко в буш. Гигантские страусы пытались обогнать автобус, а за окнами проплывали аисты размером с питбулей. Каждый раз, когда водитель останавливался в чистом поле, чтобы подобрать нескольких масаев, к нам в автобус также пытались подсесть один-два бабуина. Водитель и воины-масаи гоняли их, отмахиваясь ножами-мачете. Покидая автобус, бабуины оборачивались через плечо и бросали на меня взгляд, полный уязвленной гордости. «Извини, старик, – думал я. – Если бы от меня что-то зависело, я бы обязательно тебя взял…»

Был я и в Каире, где на плато Гизы стоял рядом с кочевниками пустыни и их покрытыми шелком верблюдами у подножия гигантского Сфинкса, глядя в его вечно распахнутые глаза. Солнце било мне в голову, то же самое солнце, что било по головам тысяч мужчин, которые строили эти пирамиды, и миллионам посетителей позже. Памяти ни о ком из них не сохранилось, думал я. Все суета, как говорит Библия. Все есть настоящий момент, говорит дзен. Все есть пыль, говорит пустыня.

Я побывал в Иерусалиме у камня, на котором Авраам был готов принести в жертву Богу своего сына, где Мухаммед начал свое восхождение на небеса. В Коране сказано, что камень хотел последовать за Мухаммедом, но тот прижал его ступней и остановил на земле. Как говорят, его след все еще виден. Интересно, пророк был босиком или в обуви?

Я съел ужасный обед в темной забегаловке в окружении рабочих с закопченными лицами. Все они выглядели усталыми до смерти. Пищу они жевали медленно, с отсутствующим видом, будто зомби. «Почему мы должны так тяжело работать?» – думал я. «Смотрите на полевые лилии, как они растут. Не трудятся, не прядут…» (Матфей 6:26–34. – Прим. пер.).

И тем не менее в первом веке нашей эры раввин Элазар бен Азария сказал, что наша работа – это самая священная наша часть. Все мы горды своим мастерством. Бог непрерывно работал; сколько же должен тогда трудиться человек?

Я поехал в Стамбул, где подзарядился турецким кофе, затерялся в перекрученных улицах у Босфора. Останавливался, чтобы зарисовать сияющие минареты, и ходил по золотым лабиринтам дворца Топкапы, который когда-то служил домом султанам Османской империи и где и сегодня хранится меч пророка Мухаммеда. «Не ложись спать однажды ночью, – писал Руми, персидский поэт XIII века. – То, чего ты больше всего хочешь, придет к тебе тогда. Согретый внутренним солнцем, ты увидишь чудеса».

В Риме я проводил дни в маленьких тратториях, поглощая горы пасты, разглядывая самых красивых женщин и обувь, самую красивую из всех, что я когда-либо видел. (Во времена Цезаря римляне верили, что, надевая сперва правую сандалию, а затем левую, они привлекают в свою жизнь удачу и процветание.) Я исследовал поросшие травой руины спальни Нерона, грандиозные руины Колизея, просторные залы и комнаты Ватикана. Не желая бродить в толпе, я всегда стоял у дверей музеев уже на рассвете, желая быть первым в очереди. Однако и очередей не бывало. Город увяз в холодной исторической схватке. Он весь был предоставлен мне.

Полностью моей была даже Сикстинская капелла. Один под куполом, расписанным Микеланджело, я мог барахтаться в своем безверии. В путеводителе я прочел, что Микеланджело был несчастен, когда создавал эту работу. У него болели спина и шея. Краска постоянно проливалась ему на волосы, а штукатурка сыпалась в глаза. Он не мог дождаться момента, чтобы наконец закончить с этим делом, так он говорил друзьям. Если уж самому великому Микеланджело не нравилась его повседневная работа, то чего же ожидать от всех остальных?

Во Флоренции я проводил дни, ища Данте, читая Данте, этого злого мизантропа-изгоя. Интересно, мизантропия у него появилась до изгнания или уже после? Была ли она причиной или, наоборот, следствием его ярости и изгнания?

Я стоял перед Давидом Микеланджело, пораженный яростью в его глазах. И понимал, что у Голиафа никогда не было ни единого шанса победить в этой схватке.

Доехав поездом до Милана, я приобщился к творчеству Да Винчи, познакомился с его невероятными тетрадями, поизумлялся его необычным увлечениям. Чемпионом среди них была страсть к человеческой ступне. Он называл ее инженерным шедевром. Произведением искусства. Кто я такой, чтобы с ним спорить?

В свой последний вечер в Милане я посетил оперу в театре Ла Скала. Это был шикарный повод проветрить мой приличный костюм от Brooks Brothers, и я с гордостью фланировал в нем среди господ в смокингах, пошитых на заказ, и сверкающих драгоценностями дам в вечерних туалетах. Мы все завороженно слушали «Турандот». Когда Калаф запел арию «Nessun dorma» («Никто не спит»): «О ночь, рассейся! Исчезайте, звёзды, исчезайте, звёзды! С зарёй мне побеждать! Побеждать! Побеждать!» – из моих глаз брызнули слезы, и, когда упал занавес, я вскочил на ноги. Брависсимо!

В Венеции я провел несколько расслабленных дней, гуляя по следам Марко Поло и стоя уж не знаю как долго перед палаццо Роберта Браунинга. Если вы понимаете простую красоту и презираете другое, то вы понимаете лучшее, что придумано Богом.

Мое время путешествия заканчивалось. Дом звал меня. Я поспешил в Париж, где бродил по подземельям Пантеона, коснулся слегка склепов Руссо и Вольтера. «Любите истину, но прощайте ошибку».

Я устроился в захудалом отельчике, наблюдал, как стены дождя поливали аллею под моим окном, молился в Нотр-Даме, пропадал в Лувре. Купил несколько книг в книжном магазине «Шекспир и Компания» и постоял там, где спал Джойс, и Френсис Скотт Фицджеральд. Затем я медленно брел к Сене, останавливаясь глотнуть капучино в кафе, где Хемингуэй и Дос Пассос вслух читали друг другу Новый Завет. В последний день я лениво бродил по Елисейским полям и думал о генерале Паттоне. «Не говорите людям, как что-то делать, говорите им, что нужно сделать, и позвольте им вас удивить своими результатами». Из всех великих генералов он больше всех уделял внимание обуви: «Солдат в обычной обуви – это просто солдат. Но в армейских ботинках он становится воином».

Я полетел в Мюнхен, посетил Бюргербройкеллер, где Гитлер выстрелил в потолок и запустил то, что в итоге привело ко Второй мировой войне. Хотел поехать в Дахау, но, когда спрашивал туда дорогу, люди отворачивались от меня, будто не знали.