Макароны с Филеем - Елена Иваненко

нападении британец, видел во сне сочную мясную шаурму, как вдруг острый столовый прибор ткнул его в мягкую ляжку. Кот взвыл и пулей выскочил из кастрюли, тряся прилипшими к шкуре макаронами.

Женщина, узрев на вилке мяргающего кошачьего прохвоста вместо уважаемого ею итальянского блюда, от неожиданности взмахнула всеми руками и опрокинула кастрюлю. От грохота ребёнок снова проснулся и заревел.

– Поела, блин! – психанула Татьяна, схватила липкого хулигана и вышвырнула на террасу.

Следом за британцем туда же выставилась кастрюля с пушистыми макаронами.

– Доедай! – разрешила коту щедрая голодная женщина и плотно закрыла за ним стеклянную дверь.

Макароны не входили в список любимых блюд Филея, поэтому он презрительно покопал пол возле посудины и пошел прописывать люлей наглым хохочущим сорокам.

Прячась в густой траве возле берёзы, кот завилял задом, приготовившись к затяжному прыжку. Он тщательно метился в зазевавшуюся на земле птицу, щипающую полудохлого червяка, как вдруг с ужасом узрел краем глаза огромную собачью морду.

Морда ему была незнакома и скалила слюнявые клыки. Мгновенно вспомнив навыки лазания по шторам, кот взлетел на берёзу, не чуя под собой лап. Сороки в панике разлетелись, не ожидая от толстяка подобной прыти. А рыжая псина угрожающе залаяла и бросилась когтями на ствол.

Тонкие ветки деревом не рассчитывались для убежища плотно и часто кушающих котов. Филей, цепко держась за ствол, пытался забраться повыше, но стремительно терял силы. Ведь тренировки на шторах он, к сожалению, давно забросил.

Собака, роняя слюну, предвкушала, когда пережравший мохнатый фрукт шлепнется в разинутую пасть. Однако её ожидание прервалось эффектным появлением чернобрового хаски, грудью бросившегося на защиту берёзы.

Рыжий гигант отдавать свою добычу не собирался. По размеру он раза в два превосходил соперника, и уже открыл пошире пасть, чтоб откусить голубоглазому наглецу голову, но в этот момент британец окончательно утратил силы и сцепление с березой. Откормленной барахтающейся тушей кот, как тунгусский метеорит, с воем приземлился в волосатую тундру на хребте злодея.

Рыжий нападения сверху вовсе не ожидал. Его лапы разъехались от внушительного кошачьего веса помноженного на ускорение падения, и он клацнул челюстью мимо противника.

Не дожидаясь, пока рычащие зубы защитника берёзы попробуют его на вкус, рыжий захватчик выскочил из-под ошалевшего кота и припустил наутёк. Хаски, победно лая, проводил его до конца улицы.

– Макарон, ты герой! Нашего Филея от смерти спас! – восхищённые девочки хором обнимали виляющего пса, а перепуганная Татьяна угощала кошачьего спасителя шерстяными макаронами, которыми давеча побрезговал спасённый.

Сцену у берёзы видели все домочадцы, кроме проспавшего собачий боевик младенца.

Алексей, обожающий кота за мужскую компанию в досыновьем бабском прошлом, долго жал Макарону лапу и делился с ним палкой колбасы.

– Даже если найдется твой прежний владелец, мы тебя, дружище, уже никому не отдадим! – похвалил он пса и удалил из интернета сообщение о розыске хозяина хаски.

Сам Филей спасителя малодушно не поблагодарил, а сразу забился под диван, где мелко дрожал, несмотря на адскую жару, пока Алина не вытащила его оттуда и не отнесла в свою комнату со словами:

– Пойдем, Филюша, напишем эпитафию этому рыжему агрессору! Будет знать, как безвинных котиков пугать, невоспитанная собака!

На следующий день британец уже не так высокомерно смотрел на прижатый к дверному стеклу нос хаски. А ещё через день робко поскреб порог, и Татьяна аккуратно выпустила его на террасу. Кот важно сел возле двери, готовясь в случае опасности стартануть обратно.

Макарон, радостно танцуя с лапы на лапу, приблизился к новому другу и лёг рядом, глядя ему в усы.

Филей слегка распушил хвост и сузил глаза, намекая, что пёс вторгся в его зону комфорта. Однако улыбчивый собакен не торопился уходить, а только вилял хвостом.

Сороки, помня недавний треш у березы, ждали, когда чернобровый хищник съест хищника персикового. Однако потенциальным врагам вынесли хлеб с молоком, и, к разочарованию птиц, они не стали жевать друг друга.

Кот сам не понял, как, наевшись до отвала, вдруг задремал на животе дрыхнущего в теньке Макарона. Хаски не возражал.

«Какая дурацкая привычка – спать в макаронах!» – подумал Филей и, повернувшись на другой бок, растянулся на собаке поудобней.

Трое в лодке, не считая Захара Семёновича

Захар Семёнович бухал пятый или шестой день подряд, точнее он не помнил. Не культурно выпивал, как подобает профессору философии на пенсии, а бухал, словно синий чёрт, с упреком пеняла ему жена Мария Васильевна. Она же и стала на этот раз основной причиной его многодневного праздника.

Отметить её шестидесятипятилетний юбилей заранее предложил сливоносый алкаш Синькин. Он аргументировал профессору своё решение тем, что в сам день рождения повеселиться не удастся, ведь приедут дети с внуками, и надо будет официально соответствовать семейному торжеству.

Захару Семёновичу идея Синькина пришлась по душе. Ему нравился легкий на пьянку сосед так же, как и деревня, где они с женой приобрели уютное хозяйство пару лет назад.

До пенсии он отказывал себе в обильном возлиянии. Воздержанность в спиртном появилась у него после новогоднего корпоратива, где разгулявшийся не на шутку профессор нечаянно ущипнул жену ректора за пышный зад, а потом дал ревнивцу по рогам на глазах всего учебного учреждения.

Историю замяли, но после скандального случая Захар Семёнович стал реже получать премию и поспешил уйти на пенсию с помощью начальства.

Переехав из квартиры в живописное село на берегу крохотной речки, пенсионер, наконец, дал себе волю. Он периодически уходил в запой, убегая от скучной капиталистической жизни, которую его жена Марья к тому же украсила ненавистными ему образами и иконами.

Захар Семёнович не понимал, как можно умному человеку с высшим педагогическим образованием ходить в церковь, что стала регулярно делать его старуха, повязывая платок и каждое воскресение шагая в храм, расположенный на пологом холме рядом с их домом.

Сам профессор любил сидеть на бережку за огородом и поднимать запотевшую хрустальную рюмочку, глядя в закат, а иногда и в рассвет, ну или просто в обед, в общем, в любое свободное от бытовых тягот время. Прозрачная холодная жидкость преломляла тусклую реальность и украшала всеми цветами радуги.

Профессор, с наслаждением продегустировав сто грамм водочки, обволакивающим льдом разливающейся по сухому скукоженному языку, сразу мог разглядеть и пятьдесят оттенков зеленых берегов, и вечное сияние чистой воды, и белогривых лошадок, мчащихся из неведомой страны по голубому бездонному небу.

Возвращенная волшебной рюмкой молодость заставляла его радостно хватать полосатый плоский камушек и, размахнувшись, залихватски кидать его по воде, делая «лягушку».

После трех рюмок Синькин, кивая, слушал марксистско-ленинские разглагольствования профессора, с удовольствием потягивая сорокаградусный напиток и в унисон с ним проклиная религию – опиум для народа.

Однако в церквях пьяненькие оплоты коммунизма часто находили и неоспоримый плюс, забравший их ворчливых жен на молитву или ещё на какую-то религиозную мигрень, как выражался профессор, плюя в сторону златоглавого деревенского храма.

Утро за день до юбилея жены традиционно началось для Захара Семёновича с тяжелого похмелья, скрашенного тайком пронесённой мимо Марьи бутылкой самогона, добытого Синькиным на просторах деревни.

Пока супруга клала поклоны в церкви, профессор со слезами благодарности обнял соседа и хотел уже сытно позавтракать самопальным алкоголем, как вдруг зазвонил его телефон.

– Зять, Танин муж, – недовольно поморщился Захар Семенович, – Камышов Алёшка, даже без высшего образования, работяга простой, а не пьёт, каналья! Строит из себя! Да еще и бизнес у него, купи – продай! Капиталист, а не зять! Барыга! – возмущенно объяснил он Синькину свое неудовольствие.

Алексей Камышов долго думал, что подарить на день рождения любимой тёщи Марии Васильевны. Жена помогла ему, заявив, что дом её матери, благодаря им, уже полон бытовой всякой-всячины, а вторая мультиварка, хлебопечка или микроволновка родителям ни к чему, и ушла кормить младенца. Тогда