Другая жизнь Ромы Гончарова 2 - Поток Нейтрино

— Гриша, а голуби твои знают, что ты теперь азиат? — спросил Кац, водрузив очки на место.

— Голубям все равно, — солидно ответил Гриша Шульга. — Их хоть где выпусти, они домой полетят. Дом у них один — в Камышеватской.

Из третьего купе выглянул и Вадим Осокин. Посмотрел на пролетающие скалы, на нас, ничего не сказал и ушел обратно. Лена Пападаки выйти вышла, но встала поодаль и итог подвела за всех:

— Столб как столб. У нас на въезде в Приазовск и то виднее.

— Так то Приазовск, Лена, там и люди виднее, — не растерялся Гридин, и даже Пападаки хмыкнула.

Посмеялись и начали расходиться — кто досыпать, кто занимать умывальник. Кира от окна отошла первой, и мне не понравилось, как она это сделала. Слишком аккуратно, перехватывая рукой поручень, как будто пол под ней был ненадежный.

— Ты чего? — спросил я уже в купе.

— Ничего, Ром, — села к столику и закрыла глаза Кира. — Горы. На поворотах голову ведет. Сейчас пройдет.

Судя по тому, как она держала спину, проходить оно не собиралось…

К завтраку Кира со мной не пошла.

— Иди без меня, — сказала она, не открывая глаз. — Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.

Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.

В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.

— А Ясенева где? — спросил Гридин, оглядев зал. — Заболела, что ли?

— Укачало ее, — объяснил я. — Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.

— Слушай, а она у вас вообще ест? — Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. — Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.

— Говорит, в дороге не ест, приедет — наверстает, — ответил я.

— Бывает такое, — не стал спорить Кац. — А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.

— Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.

В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.

— Так, — сказал я, выставив стакан. — Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть-чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.

— Откуда ты все это знаешь, Ром? — Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.

— Сухарь — это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, — сознался я. — А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.

Про Таську я, положим, сочинил на ходу — откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.

Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.

— Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.

— Думаю, — не стал отпираться я. — И версий у меня нет.

— Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. — Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. — Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде — и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем — наверстаю, я же обещала.

— И как, работает? — спросил я, кивнув на закрытый задачник.

— Вчера видел же, — пожала плечами Кира. — Работает.

Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, — занятие пустое. Да и не за этим я пришел.

— Тогда одно условие, — сказал я. — Сухарь все-таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.

— Уговорил, но пока только один сухарь, — слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. — Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.

В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.

— Все, — сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что-то сказать. — С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится — на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

— Я и не радуюсь, Кира, — отозвался я. — Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие-то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

— Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

— Одинаково там берет, я же антенну… — начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. — А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом — с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна — и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

— Слыхал? — убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. — Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты