Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

по стрельбе и ждать, пока какой-нибудь клерк снаружи соизволит открыть мой файл. А единственный человек, который эти файлы читал не по обязанности — ну, хочется верить, что не только по обязанности, — отстранён «на период служебной проверки». Понятно, кого назначили крайним.

Аркадий Петрович, Аркадий Петрович. Писать вам сейчас — всё равно что Ванька Жуков со своим «на деревню дедушке». Адрес есть, адресата нет. Дойдёт ли, прочтут ли, перехватит ли ваша служебная проверка — бог весть.

А я всё равно напишу.

Я прикрыл глаза и начал диктовать — без голоса, одними губами.

'Аркадий Петрович, здравствуйте. Это Алексей, сессия BT-0047. Да, я теперь в курсе своего внутреннего номера в Скайенете. Вот такая жизненная ирония… Знаю про ваше отстранение — юристы проговорились в уведомлении. Не знаю, в чём вас там проверяют, но если в моей коме — то зря: вы единственный, кто говорил мне правду ещё до всех подписей. Про боль, про войны, про край. Я подписал сам, с открытыми глазами, и готов подтвердить это хоть под протокол, если мои показания из капсулы что-то весят.

Репорты слать продолжаю, хоть и в пустоту: сны-«кат-сцены» больше не повторялись, аватар стабилен, легенда не провалилась.

Теперь главное, ради чего пишу. Ниже — письмо моей матери, Ефремовой Татьяне Николаевне, контакты у вас есть, я их сам вам оставлял перед погружением. Если вас вернут — перешлите. Не в тридцатидневный срок, не по регламенту, а по-человечески, сразу. Она сердечница, болеет диабетом, ей нельзя официальных уведомлений с пунктами и подпунктами. Ей можно только живое письмо от сына. Кроме вас, попросить некого.

Держитесь там. Алексей'.

Дальше было труднее. Куратору я утром строчил легко — а тут я лежал и минут десять смотрел в потолок, прежде чем нашлось первое слово. Врать ей нельзя — если это письмо вообще до неё дойдёт, значит, дела плохи и про капсулу ей уже рассказали. Пугать — тем более нельзя. Узкая тропинка.

'Мам, привет.

Если ты это читаешь, значит, моя командировка затянулась и тебе уже объяснили, почему я не выхожу на связь. Объяснили наверняка казённо и страшно, с медицинскими словами. Так вот, забудь их слова, слушай мои.

Со мной всё в порядке. Это не утешение, это отчёт: я ем (кормят, кстати, прилично, макароны с тушёнкой — ты бы одобрила), сплю, работаю и решаю задачи, которые мне по силам. Голова у меня ясная, руки-ноги при мне, и характер, как ты выражаешься, «весь в отца» — тоже при мне.

Теперь дела, по пунктам, как ты любишь. Аванс на твоём счету — трать. Не «отложу Лёшеньке на возвращение», а трать: аппарат, врачи, всё по списку, который висит у тебя на холодильнике под магнитом с Казанью. Вернусь — заработаю ещё, теперь я знаю как. С деканатом не воюй и не стыдись: академ так академ, отчислят — восстановлюсь, матанализ за десять лет не изменится ни на запятую, уж поверь.

И не жди меня у окна. Живи, ходи к тёте Вале, ругай говорящие головы в телевизоре. Я не пропал, мам. Я занят. Есть работа, которую надо доделать, и я её доделаю.

Целую. Твой Лёха'.

Перечитал. Про игру — ни слова, про кому — ни слова, а всё, что надо, — сказано. Мать умная, она прочтёт и между строк, но между строк у меня лежало ровно то же самое: жив, дерусь, вернусь.

— Отправить. Оба.

Сообщения отправлены.

Вот так, «на деревню дедушке» все ушло. Может в репорт написать замечание насчет доставки? В игре пора сделать уведомление, что адресат прочитал письмо.

Я усмехнулся в темноту. Смешного было мало, но и плакать я не собирался — плачущий командир Ковалёв никому тут не нужен, а Лёха своё сегодня утром уже отбоялся, у окна в лазарете, на год вперёд.

Сетка подо мной качнулась, принимая тело поудобнее. Где-то на плацу пробили отбой давно, за стенкой сосед сменил присвист на ровное сопение, и последним, что я увидел, была тающая строчка в углу зрения: восстановление во сне — ускорено.

Вот и славно. Хоть что-то тут работает.

* * *

Труба ударила в шесть — наглая, требовательная, и я вскинулся раньше, чем понял, где я. Панцирная сетка подо мной скрипнула, за стенкой уже топали, хлопали двери, дневальный по коридору орал «подъё-ом» с той особой злостью, с какой орут люди, вставшие на час раньше всех. Я сел, спустил ноги на холодные половицы и прислушался к себе. Голова ясная. Во рту — эхо вчерашней водки, и только. В углу зрения одиноко таяло:

Эффекты «Первая пошла», «Вторая догнала» — истекли. Здоровье: 9 из 9.

Спасибо, организм. Спасибо, «Трезвый ум», единичка, а приятно. Шалва Ираклиевич, если б знал, что его поляна пошла мне в прокачку, наверное, потребовал бы трудоднями заплатить.

Через семь минут я стоял перед строем на легком утреннем морозце — форма два, по пояс голый, и пар шёл от сорока спин, как от конного завода. Ветерок с Днестра пробирал честно, не чета вчерашней парилке. Взвод переминался, поглядывал на меня с интересом: ну-ка, что новый комвзвода утворит. Фомин стоял на правом фланге, каменный, и по нему было видно — этот в «форме один» хоть на Северный полюс.

— Взвод! Направо. За мной, бего-ом — марш!

И я повёл их за ворота.

Утренний Тирасполь только продирал глаза. Мы вытянулись колонной по грунтовке вдоль казарменных заборов, потом мимо мазанок предместья — белёные стены в рассветной сини казались голубыми, над трубами вставали прямые дымы, пахло кизяком, углём и свежим хлебом. У колодца с журавлём тётка в платках, намотанных одна на другую, застыла с ведром, глядя на нас, и что-то сказала по-молдавски — не разобрал, но по интонации что-то вроде «ироды, в исподнем по морозу». Брехнула собака, ей отозвались ещё три по всей улице, передавая нас, как эстафету. Слева, в прогале между хатами, открылся на секунду Днестр — низкий туман лежал по воде, и тот берег проступал сквозь него серой полосой с колокольней. Тот берег. Румыния. Полчаса ленивой гребли — и другое государство. Я отвернулся. Дыши, командир, у тебя кросс.

Навстречу из тумана вылезла полуторка — качаясь на колдобинах, с зелёными фуражками в кабине и в кузове. Погранцы. Сидели на лавках вдоль бортов, винтовки между колен, лица заспанные, злые — ночь отработали, смена. А в заднем углу кузова, между двух бойцов, сидела овчарка — ушастая, серо-рыжая, и смотрела