Красный код. Том 2 - Алексей Викторович Вязовский

улитки: уход с линии корпусом, отбив предплечьем в цевьё, подшаг, обе руки на винтовку, разворот — и оружие уже у меня, а Ткач летит по инерции своего же выпада. Медленно. Ещё раз медленно. Чуть быстрее. Ткач колол честно, по-солдатски, Цыган — с подлыми короткими перехватами, и с ним пришлось повозиться, ставя один-единственный удар, зато красивый, с длинным замахом — специально под отбив.

— Товарищ командир, — пропыхтел Ткач после десятого полёта, — а ежели на войне вот так, вживую, — выйдет?

— Против одного с винтовкой, если он колет по наставлению, а у тебя руки пустые и деваться некуда, — шанс есть. Против двоих — точно нет.

К обеду связка была отработана. Сырая, на две трети от нужного темпа, но начальству понравится. Красноармейцы послушно летали, падали перекатом, кричали, выпучив глаза. Театр Станиславского и Немировича-Данченко!

После упражнений, вернулись в казармы, сдали винтовки — ветошь со штыков дежурный разматывал лично и осматривал их долго, с недоверием оружейника к чужим фокусам. Потом был обед — наваристый борщ с пампушками, котлеты с вареной картошкой. Жить можно.

Наконец, ход дошел и до гигиены. Мылся я со дня приезда из рукомойника, по пояс, а после утренних кувырканий в песке хотелось уже бани в полном религиозном смысле.

Я забрал из каптёрки смену белья и пошёл искать местные термы.

* * *

Полковая баня стояла на задах, за столовой — приземистый кирпичный сарай с трубой, из которой валило так, что любо-дорого. У входа на гвозде висела фанерка с расписанием помывки по подразделениям. Сегодня парилась первая рота.

Внутри, в предбаннике, стоял гвалт, пар и тот особый банный дух — мокрое дерево, хозяйственное мыло, распаренный веник и портянки, — который не спутаешь ни с чем на свете. На лавках сидело, одевалось и травило байки полроты. Я поискал глазами старшего и нашёл: у окна, багровый после парной, замотанный в простыню на манер римского сенатора, восседал командир и вёл беседу сразу с тремя слушателями. Точнее это была не беседа, а монолог — красноармейцы послушно внимали начальству. Я пригляделся к плашке уровня. Ну не орел.

Командир 1-й стрелковой роты. Уровень 7. Роль: строевая служба.

— О! — Он узрел меня раньше, чем я открыл рот. — Сапёры, которые не сапёры! Заходи, Ковалёв, заходи, про тебя весь полк уже знает, ты у нас теперь как кино — все видали, никто не понял. Мыться? Сегодня моя рота, но для такого краскома место всегда найдём. Хлопцы, шайку товарищу командиру!

Звали его Довбня, Степан Тарасович, и говорил он, как дышал — без пауз и без возможности вставить слово. Пока я раздевался, намыливался, он успел изложить мне устройство полковой бани, родословную банщика, историю о том, как в прошлом годе комиссар Шведко угорел на верхней полке и его отливали квасом, и мнение о моей показухе на разводе, которую сам не видел, но которую ему пересказали в лицах уже четыре человека, и в последнем пересказе я кидал Ткача сразу через недостроенную трибуну одной левой. Этот монолог продолжился в парной. Она была тесная, злая, с каменкой, от которой пахло полынью — банщик закидывал в нее запарку с травками. Я забрался на полку и тело сказало мне спасибо за всю последнюю неделю разом.

— Степан Тарасович, что тут насчет стирки? — поинтересовался я у Довбни, как у старожила

— Да шо ты выкаешь? Давай на ты. Со стиркой тут так — при бане прачечная, две вольнонаёмные тётки, командирское исподнее берут по гривеннику за смену, а гимнастёрку лучше самому, тётки сукно варят как бельё, потом на пугало не наденешь.

Я покивал, простирнул своё в шайке тут же, по-солдатски.

А в предбаннике, уже одеваясь, Довбня подсел ближе и понизил голос до заговорщицкого — децибел, думаю, до шестидесяти:

— Слышь, Ковалёв. Дело есть. Олейников наш второй день добрый — радикулит его отпустил, дохтур какой-то мазью растёр. Пока доброта не кончилась, надо брать увольнительные и дуть в город. Ты Тирасполь-то видал вообще? Нет, ну вот! Синема имеется — в бывшей синагоге, между прочим, аппарат новый, картины со звуком возят. Шинков — на каждом углу, и в двух из них наливают такое, что третий раз заказывать нельзя, устав не позволяет. А в марте, брат, тут Семёновский бульвар начинается — оркестр, танцплощадка, барышни со всего города и окрестных сел… Сейчас же, пока еще холодно, танцы в клубе совторгслужащих, по субботам. Барышни, между прочим, те же, есть вполне аппетитные.

— И вот зацепил я, положим, барышню на танцах, — резонно спросил я, — а вести её куда? В расположение?

Довбня заржал так, что с лавки у окна обернулись.

— За это, Ковалёв, я тебя и уважаю второй день заочно! Хозяйственный подход! Есть особые хаты в пригороде, хозяйки комнаты внаём сдают… Некоторые могут и присоединиться за небольшую деньгу, ха-ха-ха!

Весельчак У прямо…

Краском размахивая руками, вещал дальше — про сисястую вдову-модистку с улицы Покровской, про то, чей в городе портер лучше, — а я кивал, и под этот разговор во мне некстати ворохнулось. Зоя. Вот к кому надо выбраться! Только вот Одесса — сто вёрст отсюда. Это увольнительная на два-три дня минимум. И тут же, следом, без спросу вспомнилась — Ольга. Москва, смешные пряди из-под шапочки… Надо ей еще одно письмецо написать. Оптимистичное!

* * *

Я покинул баню спустя два часа, тело дрожит, поет… Одно удовольствие. Нашел Фомина, узнал, как идет дежурство взвода. Все было гладко, по накатанной, но старшина мне деликатно намекнул, что хорошо бы периодически проверять посты лично. Красноармейцы службу знают, но взбодрить никогда не мешает.

Вы хотите инспекций? Их есть у меня — обошел все три поста, проверил журнал учета на КПП. Точнее сделал вид, что проверяю. Ну что я там понимаю в учете посетителей… Косяков и правда, не было.

Водя пальцем по строчкам пальцем и читая имена, фамилии, к кому кто, я размышлял над тем, что сегодня, в час ночи по Москве, — моё радиоокно. Первое с того конверта на зелёном сукне. И лезть в это окно есть с чем. Стрелковка — раз: всё, что Фомин мне вывалил за эти дни, сам того не зная, по винтовочно-пулемётной части, и что я мог теперь оформить как «сведения доброжелателей» — коротко, фактами, как пристрелочный выстрел по теме. И ответ на прямой вопрос Сталина в «Вечерке»— два.