Большая Ягодка для Генерала - Ольга Дашкова

И настойка на смородине у меня стоит третий год и давно просится откупориться, именно в этот момент, когда я уже хотела пригласить соседа в баню, совершенно шальные мысли полезли в голову. Именно в этот момент, спасибо провидению, входная дверь распахнулась.

Баба Клава влетела в дом как человек, которого что-то напугало и который уже три часа с этим живет, но увидела нас, остановилась.

Посмотрела на меня. Потом на Бурова. Потом снова на меня. Потом – на пироги на столе, на две кружки, на тихое летнее чаепитие посреди рабочего дня.

– Батюшки, – сказала она и схватилась за косяк.

– Клавдия Петровна, вы стучать не пробовали?

– Я стучала! – голос у нее был такой, будто она только что пробежала стометровку. – Никто не открыл! Я думала... – она перевела взгляд на Бурова. – Я думала, помер.

– Нет, – Буров отставил кружку.

– Вижу, что нет! – она все еще держалась за косяк. – А яма пустая стоит! Я мимо шла, смотрю – яма, и никого! Ни человека, ни лопаты! Я уж думала – все, надо фельдшеру сказать, чтобы он того... ну, из района чтоб приехали...

– Яма под пруд, – сказал Буров терпеливо.

– Так я не знала! – баба Клава наконец отпустила косяк и прижала руки к груди.

– Клавдия Петровна, – сказал Буров, – присаживайтесь. Пирог будете?

Баба Клава посмотрела на него. Потом на пироги. Потом на меня.

– Буду, – сказала она и села.

Я встала, поставила еще одну кружку, налила чаю. Пока ставила, незаметно выдохнула, потому что баня и настойка – это, конечно, была хорошая мысль. Отличная мысль, можно сказать, своевременная, прости господи. Хорошо, что мысль так и осталась мыслью.

– Значит, пруд, – сказала баба Клава, немного успокоившись и принимая кружку. – Это для чего же?

– Для карпов, – сказал Буров.

– А карпы для чего?

– Для гусей, – сказал он.

Баба Клава посмотрела на него. Потом на меня.

– Он объяснит, – сказала я.

Буров объяснил. Коротко, четко, с логикой. Баба Клава слушала, кивала и ела пирог с капустой. К концу объяснения она кивала уже с таким видом, будто сама до этого додумалась.

– Умно, – сказала она. – А гуси-то пойдут?

– Не пойдут, – сказала я.

– Пойдут, – сказал Буров.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

Баба Клава взяла второй пирог, на этот раз с яблоками, и с удовольствием устроилась поудобнее. Вид у нее был как у человека, который пришел по делу, дело обернулось лучше, чем ожидалось, и торопиться теперь решительно некуда.

За окном Антон прошел по двору с видом полного безразличия к стратегическим планам противника. Я убрала из головы баню. И настойку убрала. И то, какие у него руки, тоже убрала.

Почти.

Глава 9 Буров

Глава 9 Буров

Дрова колол с четырех.

Не потому что холодно – июль на дворе, какие дрова? Просто баня у дома стояла давно нетопленная, дровяник полупустой, и это был непорядок. А непорядок я устраняю. Всегда. Это называется хозяйственность, а не попытка выбить из головы чаепитие у соседки.

Никакого чаепития я не вспоминал. Топор вошел в чурку ровно, полено разлетелось надвое. Я поставил следующее.

Баба Клава ушла последней, насытившись пирогами и информацией в равных пропорциях. До этого ушел я сам, попрощался коротко, как положено, поблагодарил за угощение. Раиса Захаровна стояла у крыльца и смотрела мне вслед – я не оборачивался, но чувствовал. Тридцать лет оперативной работы дают такое чутье, от которого не избавишься даже на пенсии.

Которую она мне каждый раз поминает. Пенсионер. Топор – в чурку. Полено – в сторону.

Я не должен был соглашаться на этот чай. Это была очевидная ошибка, которую я совершил осознанно, что делает ее вдвойне непростительной. Офицер, допускающий ошибку по незнанию, – это некомпетентность. Офицер, допускающий ошибку осознанно, – это уже что-то другое. Что-то, чему я не хотел давать название.

Следующая чурка. Топор. Чисто, ровно. Мне пятьдесят четыре года почти. Я прошел три горячих точки, два развода, нет, один развод, просто он стоил двух. Я командовал людьми, принимал решения, от которых зависели жизни. Я умею контролировать себя в любой ситуации. Я умею контролировать свои эмоции, реакции, мысли.

Я всегда умел контролировать свое тело. Топор. Чурка. Полено.

Она наклонилась, когда подливала чай. Близко, это было ближе, чем нужно, хотя, может, ей просто так удобнее. Темная прядь волос упала вперед, она убрала ее за ухо одним привычным жестом. От женщины пахло чем-то теплым, сладким, ягодным. Смородиной, наверное, она все время возится со своей смородиной.

А потом заметил, как она наматывает локон на палец, когда думает. Машинально, не замечая. Это было...

Топор. Чурка. Полено.

Это не имело значения. Абсолютно никакого значения. Она красивая женщина – ну и что? Красивых женщин много. Она моложе меня – лет на четырнадцать примерно, ну и что? Это не мои проблемы. Она живет через забор, она перерезает мою проволоку по ночам, она называет меня пенсионером и смотрит так, будто видит меня насквозь.

Это не должно меня интересовать.

Я воткнул топор в чурку и выпрямился.

Дело было в том, что меня это интересовало. Вот в чем была проблема. Потому что я сидел за ее столом, пил чай, ел пироги с капустой, действительно хорошие пироги, это объективный факт, не имеющий отношения к ее внешности, и ловил себя на том, что слежу за каждым ее движением.

За тем, как она держит кружку двумя руками. За тем, как коротко, неожиданно смеется, запрокидывая голову чуть назад. За тем, как сарафан плотно обтянул грудь и как стали отчетливо видны соски.

Стоп. Поднял следующее полено.

Последний раз я давно испытывал подобное. Настолько давно, что уже считал эту часть себя аккуратно упакованной и убранной на дальнюю полку. Не нужна – и не нужна. Был женат, было всякое. Потом развод, служба, снова служба, снова служба. Тело привыкло подчиняться голове. Голова сказала «отставить» – и тело отставило.

А сейчас голова говорила «отставить», а тело делало вид, что не слышит. Это было неприемлемо. Это было... сложно игнорировать, как саму Раису Захаровну.

Полная грудь