Волны судьбы и таинственная академия - Мария Сухова

блузки. Бросив короткий взгляд на свой рюкзак — тот мирно лежал в паре метров, целый и невредимый, будто решил: «Ну уж нет, я в этом цирке участвовать не стану», — она гордо вздёрнула подбородок.

В этот самый момент из приоткрытой двери аудитории № 203 выбежала Аня. Её глаза мгновенно наполнились слезами чистого, незамутнённого счастья.

— Ксюша! — выдохнула она.

Не раздумывая ни секунды, Аня бросилась к сестре и стиснула её в объятиях так крепко, что у Ксюши на мгновение перехватило дыхание.

— Ты почему не сказала, что тебя выписали? Я бы тебя встретила! Я бы пирожков напекла! Я так скучала!

— Хотела сделать сюрприз! — ответила Ксюша, на секунду растеряв всю свою воинственность. Она обняла сестру в ответ, и её лицо смягчилось. От былого раздражения не осталось и следа. — Меня классная руководительница привезла. По дороге мы заехали в кафе, я выпила капучино и съела целых три огромных круассана! Представляешь? Я думала, лопну!

Макс медленно поднялся на ноги, отряхнул джинсы от невидимой пыли и всё ещё пытался осмыслить происходящее. Он переводил взгляд с одной девушки на другую, и его брови медленно ползли вверх.

Теперь он видел их рядом. Обе были словно две капли воды — одинаково стройные, с изящными «ножками от ушей», что придавало их силуэтам особую лёгкость и грацию. Длинные каштановые волосы до талии переливались в свете ламп тёплым медным блеском.

Но детали… Детали были разными и кричали об их характерах громче любых слов. У Ани волосы были заплетены в толстую, аккуратную косу — символ порядка и сдержанности. Несколько тонких прядей-повстанцев мягко выбивались из причёски и обрамляли её нежное лицо с тонкими чертами. Ксюша же собрала свои локоны в высокий хвост на затылке с помощью яркой резинки — он покачивался при каждом её резком движении, а непослушные пряди то и дело выбивались из плена и падали на лоб, будто подчёркивая её импульсивную натуру.

Их лица поражали совершенной симметрией: большие серые глаза с густыми ресницами; милые аккуратные носики без единого изъяна; мягкие линии подбородка; и едва уловимые ямочки на щеках, которые появлялись лишь у одной из них.

У Ани ямочки появлялись, когда она улыбалась робко и застенчиво. У Ксюши они проявлялись лишь тогда, когда она смеялась во весь голос над удачной шуткой или собственной дерзостью.

И эти характеры… Они различались кардинально, как лёд и пламя. Аня напоминала милого котёнка: такая же мягкая, осторожная и трогательная. Её улыбка была застенчивой, почти робкой, взгляд — чуть опущенным к полу, а движения — плавными и аккуратными, словно она ступала по тонкому льду и боялась провалиться.

Ксюша же была чистым сгустком кинетической энергии и напора. В её глазах сверкал постоянный вызов всему миру, осанка была прямой и горделивой. Каждое её движение было резким, решительным и наполненным внутренней силой. Если Аня мурлыкала, то Ксюша шипела — и могла не только когти показать при необходимости, но и пустить их в ход без малейших колебаний.

Макс хмыкнул себе под нос, оценив этот контраст:

— Надо же… Близняшки… Такие одинаковые на вид и такие разные характеры… Забавно.

— Ты ещё здесь? — тут же огрызнулась Ксюша, резко развернувшись к нему на каблуках и сверкнув глазами так яростно, что казалось, они могут прожечь дыру. Её хвост качнулся вслед за движением головы как боевой хлыст. — Может, уже уйдёшь?

— Ксю, не будь такой грубой! — прошептала Аня, мгновенно заливаясь краской до самых корней волос от смущения за сестру. Она легонько дёрнула Ксюшу за рукав. — Это Макс… Он спас меня тогда… ну… когда я падала со стремянки…

— Спас? — Ксюша прищурилась ещё сильнее, окинув Макса оценивающим взглядом с головы до ног — так, будто прикидывала не только его вес для нового броска через бедро, но и общую степень его никчёмности. — Герой, что-ли? Ну иди уже, герой! Хватит глаза мозолить! У тебя что, других подвигов нет?

— Ксю… ну ты чего? — снова попыталась успокоить её Аня.

— Ну а что он встал тут посреди дороги? Пройти не даёт! Загораживает весь коридор как памятник самому себе! Нарцисс недоделанный! — проворчала Кюсша себе под нос достаточно громко, чтобы он услышал.

— Ксю… не кипятись… Лучше скажи… как ты себя чувствуешь? — Аня заботливо поправила сестре воротник блузки, который сбился во время падения на Макса.

— Отлично! — неожиданно бодро заявила Ксюша. Она вдруг резко сменила гнев на милость (временно) и схватила растерянную Аню за руку своей железной хваткой. Её пальцы были на удивление сильными для такой хрупкой девушки. — Пойдём скорее! Опоздаем на пару из-за этого… героя!

Она произнесла слово «героя» с таким ядовитым сарказмом, что им можно было травить тараканов.

Уже у самой двери аудитории Ксюша остановилась так же внезапно, как и сорвалась с места. Она развернулась на сто восемьдесят градусов (Макс инстинктивно сделал шаг назад), вернулась к своему рюкзаку (тот действительно выглядел так, будто вздохнул с облегчением), подхватила его могучим рывком за лямку (он подпрыгнул) и, бросив на Макса последний колючий взгляд из-под нахмуренных бровей, поспешила в класс, увлекая за собой Аню. Аннушка была безумно счастлива, ведь её дорогая сестра вернулась.

Глава 11. Пещера и Свет

Дверь аудитории бесшумно открылась, и вошла она. Елена Владимировна Лаврова — классный руководитель первокурсников, преподаватель литературы, философии и истории. Студенты затихли, даже не успев увидеть её лица, — просто от той особенной тишины, которая всегда появлялась вместе с ней, словно она приносила с собой незримый кокон внимания.

Она была невысокой, но держалась с такой прямой, почти королевской осанкой, что казалась выше. Её фигура в строгом тёмно-синем костюме — жакет с лёгким блеском, юбка-карандаш чуть ниже колена, — была безупречной, но без излишней жёсткости: мягкий шёлковый шарф цвета утреннего неба смягчал деловой силуэт. Она двигалась плавно, бесшумно, будто скользила над паркетом, и каждое её движение было выверенным, но не наигранным.

Лицо её трудно было назвать красивым в общепринятом смысле — в нём была та особая притягательность, которую дают годы, ум и глубина. Светлые, чуть тронутые сединой волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке, но несколько тонких прядей выбивались и мягко обрамляли лицо, придавая ему лёгкую небрежность, которая так не вязалась с безупречностью костюма. Кожа была светлой, почти прозрачной, с едва заметными морщинками в уголках глаз и губ — не от старости, а от привычки много улыбаться и ещё чаще внимательно вглядываться.

Но