Взрывные грибы - Виктория Кравцова

как в котле, который забыли снять с огня, сверху сыпалась шелуха, а ножка размером с колокольню скрипела так, будто ее раскачивали изнутри. Спорыш уверял, что это они разговаривают. Я спросил о чем. Он сказал, что не вслушивался: там в основном про сырость.

Мне это не нравилось. Некромант, который дергается от каждого шороха, быстро становится этим самым шорохом под каблуком более решительного коллеги или закуской для ожившей слизи, что еще противнее. Так что я не дергался. Я просто люблю знать заранее, сколько чего меня ждет. Единственная приятная неожиданность в моем ремесле — лишняя пара щупалец на свежеподнятом монстре.

Земля под ногами снова вздрогнула.

БУМ.

Звук шел чаще, чем раньше, и отдавался не в ушах, а в селезенке. Сверху щедро сыпало разноцветной спорой, будто кто-то стряхивал на меня скатерть.

— Он ждет, — прошептал Спорыш, и его усики тревожно зашевелились, щекоча мне левое ухо. — Сидит там, в глубине Ямы, хрустит костями неудачливых героев и думает: «О, новый гоблин! Надеюсь, этот будет поострее предыдущего». У него там небось целая коллекция таких, как ты, только уже в виде удобрений.

— Пусть хрустит. — Я перехватил посох. — Скоро я дам ему повод для несварения.

Шаг по грибному дерну уходил вглубь, как в перину, и выдавливал воду. Под сапогами хрустело: сухие веточки чего-то, что когда-то было частью гриба, и мелкие тельца — эти твари живут дня три, а может, и меньше, и помирают сами, никого не дожидаясь. На такой почве через месяц вырастет что-нибудь достойное подъема. Я взял на заметку это место — и, разумеется, потом его не нашел.

Мы вышли на прогалину — пространство, свободное от гигантских ножек, зато заваленное чьими-то очень старыми останками. В центре высился Монолит. На камень он не походил: скорее окаменевший ствол громадного гриба-паразита, черный от времени. Воздух вокруг него мелко вибрировал, и на зубах оседала кислая пыль. Земля у основания лоснилась от засохшего ихора.

И пахло там не просто гнилью. Гниль — запах ровный и скучный. А тут поверх нее лежал другой слой — резкий, железистый, свежий. Кого-то тут вскрыли, и недавно.

Он лежал среди наслоений вековой плесени. Грибной Буйвол: бока в хитиновых пластинах, на морде вместо рогов огромные трутовики, острые как бритва. Рана на боку была ровная, будто по нему прошлись гигантским мачете. Ихор еще не застыл до конца и блестел в полумраке красновато-черным металлом.

Я такой туши не видел ни на одном поле боя. А поля боя, где я подбирал материал, случались богатые.

— Слепое Око Савана! — выдохнул я, подходя ближе. — Какая роскошная туша. Сколько в ней нерастраченной энтропии…

— Хозяин, — Спорыш внезапно стал серьезным, даже свет немного притух. — Посмотри на срез. Это не хищник откусил. Это кто-то… или что-то… очень сильное и очень умелое. Дракон не пользуется мечами. У него когти размером с твою хижину.

— Мне плевать, кто его разделал. — Я уже доставал реагенты и раскладывал их на земле по порядку: ступка, нож, мешочки. — Мясо еще теплое. В метафизическом смысле. Синица! Спускайся!

Моя первая слуга камнем упала на тушу и деловито полезла в рану, пуская черные нити некроза. Синица обошлась мне в полдня и щепотку пыльцы. Тут одной моей воли не хватало: я примерился к туше и понял, что тяну ее, как один грузчик — шкаф. Значит, тянуть будем втроем. Синица, буйвол и Спорыш.

— Эй, поганка. Канал придется расширять.

— Насколько?

— Твои нити в его узлы. Я качаю, ты направляешь.

— А он?

— А он будет марионеткой на грибных нитях.

— Ты хочешь, чтобы я засунул свои нежные корешки в ЭТО? — Спорыш замерцал и подобрал усики. — Там же воняет хуже, чем из твоего подсумка! Там… там остатки чужой воли!

— Либо лезешь внутрь, либо я вырываю тебя и скармливаю Синице.

Спорыш проворчал что-то на своем грибном наречии — длинно, с переливами, явно про мою родословную до седьмого колена, — но начал удлиняться. Тонкие светящиеся нити потянулись от моей мантии к туше и сплелись с черными венами, которые успела проложить Синица.

— Дави его, поганка! — Я прижал посох к затылку буйвола. — Стань его нервами. Разум мой, рефлексы твои.

Через Спорыша в мои пальцы полезла чужая энергия — густая, горячая, с рывками, как бьется в силке зверь, которому еще есть чем биться. Она прогибалась под заклятием и опять поднималась. Я эту дрянь не подчинял, я ей вязал новый инстинкт вместо старого, и получалось коряво, зато держалось.

Ступки на этот раз не хватило, пришлось достать костяное долото. Хитин у буйвола — не мягкая плоть синицы, под такую броню активаторы иначе не заложишь. Я выбил на боках руны Тяжелого Савана и Глухого Повиновения и втер в них смесь костяной муки и толченого обсидиана — муку брал коровью, других запасов у меня не было, и я до сих пор не уверен, что она годилась. Держит же.

Шептать было бесполезно, и я запел. Низко, гортанно, на языке, от которого трескаются зубы: слова выходили из груди волнами и переходили в хриплый вой.

— Пыль к пыли, гниль к гнили! По праву того, кто не знает усталости! По слову того, кто не ведает жалости! Твоя воля — прах под моими сапогами. Твоя ярость — искра в моем горне. Не зверь, не гриб, но воин на службе Тлена! Слушай мой зов и забудь о покое!

Я влил в посох столько, что кость загудела, как рой потревоженных шершней. Зеленое свечение смешалось с синим светом Спорыша и черным туманом Синицы, и воздух у Монолита заискрился.

БУМ.

Земля вздрогнула так, что я едва не сел. Смех отдавался у меня в костях — если это был смех.

— Поднимайся! — Я ударил посохом в землю у самой головы буйвола и дал напор до упора.

Сначала было тихо. Только шипение реагентов. А потом…

ТРЕСК.

Хитиновые пластины на боках буйвола разошлись. Из них брызнул фонтан кроваво-черных спор. Существо задергалось. Его огромные грибные рога-трутовики медленно повернулись, соскребая вековую плесень с Монолита. Буйвол издал звук, который никогда не должен исходить из мертвого горла — протяжный, скрипучий стон, похожий на скрежет несмазанных ворот ада.

— Он встает! — вопил Спорыш. — Хозяин, он встает! И, кажется, очень хочет кого-нибудь растоптать!

Буйвол поднимался долго и тяжело, рвано, как сломанная кукла, — и все равно под каждой мышцей, прошитой нитями Спорыша, ходила такая мощь, что я на всякий случай отступил на шаг.

Спорыш вывел на затылок туши главный мицелиальный узел, и Синица вцепилась в него когтями.