Взрывные грибы - Виктория Кравцова

— Я твой внешний мозг! — возмутился Спорыш. — Интеллектуальный труд требует полноценного питания! И, кстати, ты заметил, что лес изменился?

Я поднял голову. Заметил, еще как.

За экспериментами и вечным пересчетом реагентов я упустил момент, когда просто вонючий лес стал ядовито-ярким. Ножки закручивались спиралями, как застывшие торнадо. Шляпки переливались индиго, ультрафиолетом и такими оттенками мадженты, для которых у гоблинов есть только «глаза-болят-жуть». Спорыш называл это Великим Цветением. Я спросил, кто так назвал. Он сказал, что все так называют, и обиделся.

Воздух стоял густой, как кисель, и его приходилось именно что глотать. Споры не летали — они дрейфовали медленными светящимися стаями, вроде глубоководных медуз, и от одной такой стаи я минут пять отплевывался. Под сапогами грибница вспыхивала ответным светом на каждый шаг и передавала его дальше, вглубь, куда я как раз и шел. Меня это не радовало.

— Гляди! — Спорыш указал усиком на поваленный ствол гигантского гриба, покрытый странными белыми наростами. — Куриные Грибы! Чистое мясо, ноль лишних проблем с желудком для тебя, куча удовольствия для меня!

Я перехватил посох и подошел ближе, прищурившись. Наросты и вправду походили на ощипанные куриные тушки, росли они прямо из трухлявой ножки, и пупырчатая поверхность у них подергивалась. При этом они издавали тихое «ко-ко».

— Ты держишь меня за идиота, синяя плесень? — Я встал в двух шагах и посох убирать не стал. — Мы в сердце ядовитого болота, где любая мелкая пакость норовит либо растворить тебя в кислоте, либо прорасти сквозь твои почки. И тут диетическая птица. С какого Пыльного Червя Грибница занялась птицеводством?

— Так это приманка!

— Приманка.

— Тут лег отряд из Столицы. Наемники, много, я не считал. — Спорыш надулся, и свечение у него пошло в горделивый оттенок. — Они долго блуждали и очень громко мечтали про горячий ужин в таверне. Мицелий все впитал: и бред, и страх, и их самих. Он же не просто убивает, он запоминает.

— И теперь отращивает чужие предсмертные мечты. — Я вытащил костяной нож и стал прощупывать дерн вокруг ствола, участок за участком.

— Именно! Жертва подходит, слюни текут, а ствол под ней раскрывается, как пасть, и утаскивает в кислотный карман. Дешево и сытно. — Паразит помолчал. — Но тебе повезло: этот ствол давно отмер. Ловушка не работает. Осталась одна приманка.

— Ты это сразу знал?

— Я это проверил, — сказал Спорыш с достоинством, и я решил не уточнять, чем именно он проверял и когда.

Я все-таки ткнул один нарост ножом, на вытянутой руке. Вместо сизого дыма или кислоты из разреза брызнул прозрачный сок и запахло наваристым бульоном. Я прогнал базовое плетение на некроз и яды. Плетение показало белок и больше ничего — правда, на грибной дряни оно у меня врало уже дважды, так что я подождал, посмотрел на срез и ткнул еще раз.

— Привал, — распорядился я, приняв тот факт, что ужинаю приманкой для троллей. — Мясник, стой тут и изображай гору. Синица, в небо. Следи, чтобы нас не съели, пока я занимаюсь высокой кухней.

Огонь в этой сырости не желал разгораться. Пришлось извести на труху щепотку костной пыли с серой — а костная пыль у меня шла по описи и предназначалась не для готовки. Сковородой стала плоская шляпка окаменевшего гриба. Когда порезанные псевдокурицы на ней зашипели, желудок у меня взвыл в голос, и Мясник повернул на этот звук голову.

— Знаешь, Спорыш, — сказал я, переворачивая шкварчащий кусок, — некромантия и кулинария похожи. И там, и там работаешь с мертвой плотью и надеешься, что результат не встанет и не уйдет по своей воле.

— Очень смешно, хозяин. — Спорыш придвинулся к плечу. — А теперь дай-ка я проверю на яд…

Через мантию в районе плеча пошли тонкие нити, и кожу защипало. Кусок гриба у меня в руке на глазах побледнел и подсох, превратившись в труху. Откусить я не успел.

— Эй! — Я хлопнул по наплечнику. — Ты воруешь мою еду через мантию?

— Я фильтрую! Забираю тяжелые металлы и магические примеси! — Сияние у него стало подозрительно сытым. — Ты должен быть мне благодарен, твой организм для такой диеты слишком хрупок!

— Я когда-нибудь сварю из тебя суп.

— Ты это говорил на болотах.

— И сварю.

Спорить сил не было. Я доел остатки — на вкус курица и курица, только отдавало плесенью, — и умял вдвое больше, чем собирался, потому что после Монолита меня разбирал такой голод, что я подобрал с шляпки и пригоревшее. В прошлой жизни, в Академии, я в такие вечера сидел над отчетом и не мог проглотить кусок. Молодое гоблинское тело в этом смысле работало без нареканий: сожрало, переварило и запросило еще.

Пока сидел, смотрел, как мелкие споровики-пауки плетут сети между стеблями и как одна грибная колония накрывает другую тенью и тянет из почвы то, что причиталось соседке. Все это происходило совершенно молча. За час никто никого не укусил, а колония все равно к вечеру подъела соседку наполовину.

За время отдыха я понял, что в горле у меня суше, чем в кошельке уличного попрошайки. Фляга на поясе болталась легкой и гулкой: последние капли ушли еще утром на промывку костяного ножа после ритуала.

Зачерпнуть из ближайшего болотного окна труда не составляло — мутная зеленоватая жижа подходила к самому стволу. Беда заключалась в том, что один глоток такой водички без предварительной обработки гарантировал пышный букет из проросших сквозь селезенку сизых опят. Болотная вода кишела едкими спорами, жаждущими свежей плоти.

— Вылезай, дегустатор, — сказал я, откупоривая кованое горлышко и набивая флягу жижой прямо из болотного натека. — Время платить за проезд.

— Опять твои физиологические потребности? — ворчливо отозвалось синее недоразумение, но усики его уже жадно затрепетали при запахе гнили. — Дай-ка сюда!

Спорыш выпустил густую сеть тонких синеватых нитей прямо внутрь фляги. Наплечник ощутимо нагрелся. Синяя дрянь работала как живая губка: с восторженным урчанием она втягивала в себя тяжелые соли, ядовитую слизь и магическую дрянь, пропуская отцеженную воду сквозь свой мицелий.

— Эй, только не вздумай сожрать всю воду, — предостерег я, почувствовав, как емкость в руке снова тяжелеет.

— Ну вот, всю романтику испортил, — обиженно вздохнул Спорыш, вытягивая сытые усики из горлышка. — Забирай свою пресную, безвкусную водицу. Никакого навара, одна скука! Все самое вкусное пришлось себе оставить.

Я пригубил из фляги. Вода отдавала сырым подвалом и медью, но от нее хотя бы не несло смертью. Живем.

Потом я вспомнил про кольчугу и достал ее из мешка.

Кольчуга была человеческая. Я это, конечно, видел и