Шпионки. 12 женщин, рискнувших всем - Мария Васильевна Юданова

«Лорд Палмерстон, министр иностранных дел, которого она считала своим другом, был выведен из себя до потери самообладания ее смелостью и стремлением влиять даже на внутренние дела Англии. Он пришел к решению, что она и ее супруг должны быть удалены из страны, и, имея эту цель в виду, он преднамеренно создал сложную дипломатическую ситуацию, которая заставила царя форсировать события, вынудив его отозвать Ливенов».

В советской историографии проблема отставки четы Ливенов трактовалась более упрощенно, делался акцент на том, что в 1832 году Николай I отказался признать persona grata Стратфорда Каннинга, которого Палмерстон хотел назначить послом в Петербурге. Супругам Ливенам, несмотря на все их влияние при английском дворе, не удалось исчерпать инцидент, и в 1834 году они были отозваны из Лондона.

По мнению исследователя Ж. Ганото, в качестве причины отставки Христофора Ливена следует принимать то, что к этому времени развилась глубокая коллизия интересов Петербургского и Сент-Джеймского дворов — в частности, определенные противоречия, которые породили «португальские дела, русско-турецкая война, волнения в Польше».

Непосредственным поводом явился вопрос о смене посла в Петербурге после ухода в отставку русофила лорда Гейтсбери, который работал там с 1828-го по лето 1829 года. В условиях охлаждения двусторонних отношений британская сторона в течение трех лет (с 1832 по 1835 год) оставляла пост посла в Петербурге вакантным, что означало снижение уровня дипломатических отношений. Лорд Палмерстон сознательно шел на риск вынужденного отзыва (в порядке взаимности) Россией посла Ливена и его супруги, чья влиятельная позиция в английских политических кругах после двадцатилетнего пребывания в Лондоне вызывала беспокойство и раздражение министра. Как заметил Талейран, «как бы ни был прост министр иностранных дел, он всегда будет достаточно компетентным, чтобы избавиться от неугодного посла».

Так, в 1832 году Палмерстон, как истинный дипломат, стал предпринимать шаги для отзыва неугодного ему посла (точнее, его жены) на родину. Он дал на подпись королю Вильгельму IV указ о назначении послом в Россию Каннинга, зная о неприемлемости этой кандидатуры для российской стороны и лично Николая I. Министерство иностранных дел России во главе с Карлом Нессельроде было в курсе антироссийских настроений Каннинга и их личной неприязни с российским императором. Палмерстон в октябре 1832 года послал традиционно необходимый запрос о принятии посла российскому правительству. Официальный — к тому же отрицательный — ответ последовал после длительного молчания Петербурга летом 1833 года. Палмерстон отказывался в 1833–1834 годы назначить другого посла в Россию (долго сохраняя это звание за Каннингом, усугубляя обострение ситуации в этом вопросе). Конфликт из-за кандидатуры Каннинга «явился сильным ударом по самолюбию царя, так что он в конце концов, чтобы внести ясность в ситуацию, предпринял резкие действия, отозвав Ливенов».

В итоге 30 августа 1834 года Христофор Ливен получил указание затребовать паспорта и выехать в Петербург, окончательно покинув Англию.

Личная реакция супругов отразилась в письме Дарьи Ливен брату: «Я нимало не ожидала подобного удара. Неожиданное изменение карьеры, материального положения и нравственной обстановки составляет серьезную эпоху в жизни… В этом положении мне позволительно жалеть о хорошем климате, о великолепном общественном положении, о роскошной, комфортабельной жизни, какой я нигде не найду, и многочисленных друзьях».

В политических и светских кругах Лондона известие об отзыве российского посла явилось определенной сенсацией, вызвав неоднозначную реакцию в общественном мнении Великобритании и подогрев дискуссии о дальнейшей ориентации внешнеполитического курса. Определенные деятели восприняли такой поворот событий с удовлетворением, поскольку в этих кругах Ливены слыли убежденными консерваторами и аристократами. Рупором этих фракций общественного мнения выступила лондонская «Таймс», которая недвусмысленно относила это «землетрясение в дипломатическом мире» за счет «общепризнанного стремления княгини Ливен вмешиваться в политику и оказывать влияние на политику европейских кабинетов».

В других кругах выражалась обеспокоенность «делом Каннинга» и его последствиями, проявлялось сочувственное отношение к Ливенам. Предпринимались попытки ограничить ущерб двусторонним связям. Несколько лондонских дам сложились на прощальный подарок — ценный браслет — для Дарьи Ливен. Лорд Адмиралтейства предоставил корабль за счет правительства, который должен был доставить посла в Петербург. Премьер-министр лорд Грей на заседании парламента воздал представителю России за его деятельность «благодарную признательность» (единственный пример в истории британского парламента).

В прощальном письме премьер-министр дал высокую оценку роли посла и его супруги, отметив, что «трудно будет найти взамен Ливена представителя с равными талантами».

Каковы бы ни были истинные причины, но в 1834 году заканчивается миссия супругов Ливен в Лондоне. По возвращении в Петербург она и ее супруг были приставлены попечителями при цесаревиче Александре. Христофор Андреевич стал также членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.

Однако такая «должность» не могла удовлетворить Доротею Ливен, привыкшую принимать у себя в доме светил мировой политики, поэтому вскоре после возвращения она начинает задумываться об отъезде из Петербурга, города с «отвратительным климатом», в Европу.

В России Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Новое назначение князя было обставлено, как отмечала герцогиня де Дино, так, что «могло польстить его самолюбию и утешить». Но для княгини Ливен привыкание к новым условиям оказалось тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе и полное отсутствие кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. «Мои письма глупы и неинтересны, — отмечала она, — я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра — вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы». К тому же Ливен нелегко было смириться с жесткой дисциплиной, царившей при дворе в России, — жизнь тут ее «несколько парализовала», а «круг идей» местного общества был довольно далек от того, с которым она сжилась за 22 года.

В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины ее младшие сыновья — Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Трагедия сильно подорвала и без того неважное здоровье Доротеи. Врачи предписали ей на время уехать из России.

Ливен покинула Россию, чтобы обосноваться в Париже. Там ее салон сделался «дозорной вышкой Европы», не уступая в популярности салону мадам Рекамье. Безвременная смерть сыновей, по которым она долго носила траур, не отразилась на ее красоте. В свои пятьдесят с небольшим княгиня Ливен выглядела лет на тридцать пять и по-прежнему привлекала мужчин.

Париж 1837 года оказался идеальным городом для ее авантюрной натуры.