Профессор-Целитель - Илья Игоревич Савич

за дальним столиком, по своему положению будут вынуждены требовать от вас удовлетворения. А вы, следуя гордости, не сможете просто принести извинения. В итоге этот замечательный вечер омрачит кровопролитие.

— На что ты намекаешь⁈ — вспыхнул самый молодой из гусаров.

Парень лет двадцати, белобрысый, с острыми юношескими чертами лица.

— Тадеуш… — тихо рыкнул старший гусар, и парень заткнулся.

Остальные поляки молчали, но по их лицам нетрудно было догадаться, что они вообще-то и собирались так поступить. Задорин лишь ускорил процесс, но не удивлюсь, что гусары заявились в ресторан как раз потому, что там отдыхали уланы. А те и рады устроить бучу!

Ну уж нет. Я не собираюсь оказываться в госпитале ни в качестве пациента, ни в качестве срочного лекаря. Они, видите ли, всласть подерутся, а нам, целителям, потом надрывать свои дары.

Тем более дара у меня никакого нет, и я собираюсь держать это в тайне столько, сколько потребуется.

— Однако я не офицер, господа, — улыбнулся я. — Я целитель, и потому не собираюсь ничего требовать. Лишь прошу вас поднять бокалы.

Сам же под растерянные взгляды поляков взял свой бокал и встал.

Запугивать их дуэлью бессмысленно — они за ней и пришли. Таким людям нельзя перекрыть дорогу, им нужно предложить другую. Нужно заставить их отступить, при этом не потеряв лица.

— За веру, царя и Отечество, — и, выдержав удар секундной тишины, добавил: — В том числе за благословенную Польшу.

Вот он, выход. Пить за русского царя им поперёк горла. А вот за Польшу выпить они просто обязаны. И пусть каждый сам решает, за что именно он поднимает бокал.

Старший гусар смотрел на меня в течение секунды. Понял. Усмехнулся в усы и поднялся первым. За ним, скрипя стульями, встали остальные — только белобрысый Тадеуш пошевелил желваками, и над его пальцами, стиснувшими ножку бокала, дрогнуло рыжее марево. Старший, не глядя, накрыл его руку своей. Марево погасло.

К тому моменту, когда улан с бакенбардами остановился позади меня, все бокалы на столе стояли пустыми.

— Добрый вечер, господа, — приветствовал улан низким звонким голосом.

Я обернулся, улыбнулся и кивнул.

— Взаимно, сударь. Позвольте представиться, Григорий Романович Вересаев.

— Сергей Аркадьевич Мельников, — кивнул он в ответ. — Ротмистр шестого уланского Волынского полка.

Из гусар тоже встал старший, с пышными усами.

— Ротмистр гвардии седьмого гусарского полка, Владислав Вацлавович Ковальский.

Эти двое глянули друг на друга так, что искры едва не промелькнули между ними.

— Сергей Аркадьевич, — вмешался я, — судари пребывали в невинном неведении насчёт наших традиций, и потому допустили неумышленную ошибку. Однако мы всё решили и выпили как подобает — до дна.

Ох, казалось, сам воздух потяжелел. Уланы и гусары явно жаждали драки. А поляки, судя по запаху, и вовсе явились в ресторан уже навеселе.

— Что ж… — процедил Мельников. — Рад, что это недоразумение разрешилось, — и взглянул на меня так, будто я выкрал у него из-под носа последний кусок вкуснейшего пирога. — Благодарю вас, Григорий Романович.

— Не стоит, — улыбнулся я и кивнул гусарам. — Господа, был рад пообщаться.

Когда шёл к своему столику, внимание посетителей снова направилось на меня, однако теперь отличалось. Мужчины — кто-то осуждал, кто-то смотрел с благодарностью. Женщины по большей части заинтересовались.

Одна дама и вовсе забыла, что сидит с кавалером, и прослушала всё, что он ей лепетал, пытаясь вернуть её расположение.

Но скоро ресторан уже снова вернулся к прежнему ритму. Я сел за свой стол и с нарастающим аппетитом принялся за утку.

— Эх, Григорий, Григорий… — вздохнул спустя паузу Задорин. — Умеешь ты испортить веселье.

— Целитель должен помогать людям, — ответил я. — А лучшая помощь та, которая не потребовалась.

Николай мне нравился, честно. Весёлый балагур с мозгами, но слегка не от мира сего. И утку он посоветовал действительно вкусную, что уж тут таить.

Но в игры, где людей стравливают между собой, он играть не будет в моём присутствии.

Николай поймал мой взгляд, посерьёзнел на мгновение — и тут же спрятался за улыбкой.

— Фёдор! — Николай позвал официанта. — Ещё вина!

Я улыбнулся и отправил в рот новый кусок утки.

— Не слишком ли много на сегодня? — спросил я, дожевав.

И сам призадумался, между прочим. Я вообще-то тоже выпил немало, а в прошлой жизни делал это крайне редко. Сейчас у меня должна была бы немного кружиться голова, но никаких признаков опьянения даже намёком нет.

Но Задорин будто прочитал мои мысли:

— Какая разница? — пожал он плечами. — Всё равно нам не суждено опьянеть. А всё этот проклятый дар лекаря! Ни подраться хорошенько, ни выпить… Эх! — вздохнул он и опрокинул залпом ещё один бокал.

Значит, дар лекаря спасает от интоксикации алкоголем? Почему-то этого не было в трактатах, которые я успел почитать.

Хм, если подумать… Они ведь в основном о том, как даром лекаря исцелять больных. Но про воздействие на собственный организм целителя там написано мало. Надо бы эту тему раскрыть подробнее. В университетской библиотеке наверняка должно что-то найтись.

В дальнейшем вечер прошёл спокойно. Я ограничился уткой, закусками и ещё одним бокалом, а вот Задорин будто пытался сломать дар и наклюкаться, несмотря на тщетность всех литров алкоголя. Поляки отужинали быстро и покинули ресторан, подтвердив мои догадки, что сюда они пришли именно с целью устроить беспорядки.

Гостям от этого стало куда легче, особенно выдохнули сотрудники ресторана. Уланы немного погоревали, но скоро залили горчь шампанским и уняли ратный голод молодым кабанчиком, запечённым в яблоках, которого эффектно принесли на вертеле. «Подражая древним пирам», как выразился управляющий.

Младшие офицеры покинули трапезу после кабанчика, но остальные, кажется, нацелились провести тут всю ночь и оставить немалое состояние. Мы же с Николаем закончили ближе к ночи. Он расплатился, оставив Фёдору щедрые чаевые, и я подумал, что если у профессоров и целителей здесь такие зарплаты, то скорее бы настал день получки. Хотя я-то ещё доцент, но всё же…

Эх, конечно же, всё было куда прозаичнее.

— Я баловень судьбы! — заявил Задорин, пока мы шагали по узкому тротуару тесной улицы. — Отец оставил мне в наследство крупную сумму, но на смертном одре он посетовал, что я прогуляю всё это, потрачу на карты и бордели! И, признаться, он был справедлив в своих догадках.

— Да надо же, —