Видеосалон 1986 - Павел Смолин

— Слышь, Андрюх, — сказал Толик, сматывая с рукоятки трубу. — А правда, что ты…

— Толик, — сказал я. — Потом.

— Ну потом так потом, — легко согласился Толик. Двор уже всё знал, двор мог подождать.

В квартире стоял пар. Кухня плавала в нём, как баня: окно запотело, лампочка обросла жёлтым ореолом, зеркало в прихожей ослепло. Мать стояла посреди этого в подоткнутом халате, между трёх тазов и ведра, с тряпкой в руках, и на секунду — пока она меня не увидела — я успел рассмотреть, как она устала.

— Перекрыли?

— Перекрыли. Дед с Толиком помогли.

— Толику спасибо скажи отдельно. И форточку открой, утонем.

К бабе Шуре мы с матерью спустились вдвоём. У неё на кухне с потолка ещё капало — редко, тяжело, в подставленную кастрюлю. По побелке расходилось рыжее пятно в форме, как выразилась баба Шура, «всей вашей семейки». Кот сидел на холодильнике и смотрел на пятно с недоверием.

Мать не оправдывалась. Мать провела приёмку: осмотрела потолок, потрогала стену, назвала пятну срок высыхания — неделя, побелку взяла на себя, известь пообещала достать через комбинат. Баба Шура, готовившаяся скандалить до утра, обнаружила, что скандалить не с чем: всё признано, посчитано и назначено к устранению.

— Ну ты, Валентина, как ОТК прямо, — сказала она почти с обидой.

— Я и есть ОТК, — гордо ответила мать.

На лестнице, между этажами, она вдруг остановилась и взялась за перила. Я увидел её лицо сбоку, в свете лампочки: за один вечер в нём прибавилось усталости на год вперёд.

— Побелку сам ей сделаешь, — сказала она. — Времени у тебя теперь вагон.

Это был не вопрос. Я кивнул.

Воду мы собирали до часу ночи. Работали молча и слаженно: она выжимала, я таскал вёдра, потом поменялись, потому что у неё начало тянуть плечо — то самое, правое, про которое она никому не говорит. Я забрал у неё тряпку без слов, и она отдала без слов.

Рыжая вода сходила плохо, полы в старом доме были некрашеные у стен, доска напилась и потемнела. Пахло теперь не линолеумом — пахло ржавым железом, мокрым деревом и почему-то грибами.

Где-то на седьмом ведре разговор пошёл сам. Что стояки варили халтурщики в шестьдесят третьем — это она тоже знала, только в её версии халтурщиков было двое и один потом сел, правда за другое. Что у Шуры кот со зла дерёт обои. Что Зинка-дворничиха ездит к сестре каждый месяц, и всякий раз в её отъезд что-нибудь случается — закономерность, которую мать вывела давно и в которую верила твёрдо, как в ГОСТ.

Я поддакивал, носил вёдра и думал, что вот так, с тряпками, на четвереньках, посреди ночи, мы разговариваем лучше, чем за столом.

— Тряпку не так выжимаешь, — заявила мать, глядя, как я скручиваю её в жгут через колено. — Кто тебя так научил?

— Армия.

— А. — Она посмотрела ещё секунду. — Ну да.

В четверть второго мы сели пить чай. Четвёртый за вечер, если считать те, что стыли: два до, один во время. Этот мы впервые пили горячим.

Батарея под окном молчала. Кухня остывала. Мать сидела в кофте, обхватив стакан двумя руками, и смотрела в клеёнку, на подсолнухи.

— Разговор не закончен, — сказала она наконец. — Ты не думай.

— Я не думаю.

— Завтра договорим. — Она допила, поставила стакан. — Слесаря дождись, в ЖЭК с утра сходи, заявку продиктуй, скажи — у Фоминых стояк, пусть сгон меняют, а не хомут вешают. И Шуре побелка. Понял?

— Понял.

— Вот и… — она не договорила «хорошо», не то было слово.

Поднялась, задвинула табурет. У двери в комнату остановилась, не оборачиваясь:

— Отец бы тебе, между прочим, тоже сказал, что ты дурак.

Пауза.

— Но перекрывал бы с тобой вместе.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на холодной кухне, с горячим стаканом, посреди отмытых полов. С крючка у двери пахло её мокрой кофтой — линолеум, ржавчина и немного грибов.

Завтра меня ждали: слесарь, ЖЭК номер шесть, побелка для бабы Шуры и продолжение разговора, в котором у меня не было шансов.

«Завтра» меня устраивало.

Глава 5

Слесарь из шестого ЖЭКа пришёл в десять, звали его Витя, и с порога, ещё из-за двери, он поставил диагноз:

— Хомут воткнём.

— Мать сказала — сгон менять.

Витя вошёл, посмотрел на батарею, на лужу протечки, потом на меня.

— Как мать звать?

— Фомина. Мастер ОТК, комбинат искусственных кож.

Витя помолчал, как молчат перед начальством.

— А, ну тогда сгон, — грустно вздохнул он и полез в сумку. — Сгон, между прочим, дефицит. У меня свой, из личных запасов.

Личные запасы обошлись мне в три рубля. Я отдал их без звука: в той жизни я платил за это же самое управляющей компании по квитанции, дороже и с меньшим уважением к процессу.

Работал Витя, надо признать, красиво — на совесть, с прибауткой, с перекуром в середине, как антракт. Через час батарея стояла сухая, а Витя, вытирая руки, дал заключение:

— До весны доживёт. А там опять рванёт, но уже не у вас, а у Игнатьева. Я эти стояки читаю, как газету.

В этом городе все читали что-нибудь своё: мать — брак, дед — трубы, Витя — стояки. Я читал залы, но об этом пока знали не все.

В ЖЭК номер шесть я пошёл после обеда — продиктовать заявку, как было велено, потому что сгон сгоном, а бумаги бумагами.

ЖЭК занимал первый этаж кирпичного дома на Пролетарской: коридор, крашенный зелёным по пояс, доска объявлений, из которой торчали кнопки без бумажек, и очередь из трёх бабушек в окошко техника-смотрителя.

Очередь шла со скоростью очереди. Бабушка номер один жаловалась на соседей, бабушка номер два — на бабушку номер один. Я стоял третьим и читал доску объявлений: «Уважаемые жильцы! Убедительная просьба…» — дальше бумажку оторвали, и просьба осталась убедительной, но неизвестной.

Заявку у меня приняли с уважением.

— Сгон, а не хомут, — продиктовал я мамину формулу. — И в журнал, пожалуйста, что авария была четверга на пятницу, а устранили жильцы своими силами.

— Грамотный, — сказала техник-смотритель с лёгким осуждением, но записала.

На обратном пути, в конце коридора, я увидел открытую дверь и за ней комнату.

Красный уголок. Портрет над сценой-возвышением в одну ступеньку, знамя в углу, стол под кумачом. На стене — план политзанятий на четвёртый квартал, отпечатанный через копирку: одна строчка в октябре, одна в ноябре, прочерк в декабре. Стулья стояли вдоль стен ровными штабелями, и было их много.

Комната была хорошая. Сухая, тёплая, с двумя окнами во