Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Начальник обоза в чине сержанта был мрачен, и мрачность изливал не абстрактную., а конкретную: перед ним стояла повозка с треснувшей осью, а в кармане лежала разнарядка — сдать одну лошадь артиллеристам на тягу.

Лошадей у него было четыре. Три возили: кухню, боепитание, санитарное. Четвёртая стояла у сломанной повозки — рыжая, невысокая, с белой звездой во лбу — и прижималась ухом к плечу человека, рядом с которым повозка казалась тачкой.

Пока мы подходили, человек взялся за угол повозки и поднял. Один, без ваги: взялся и поднял, и держал, пока обозный пробовал, ходит ли колесо на треснувшей оси. Лошадь стояла ухом к его плечу и не шевелилась.

Такой станок с водой унесёт в одну каску.

— Как зовут? — подошел я.

— Нюрой, — представил большой лошадь и замолчал.

Ясно. Разговаривать будем с сержантом.

— Слышал, лошадь отдаёшь?

— Тебе-то что? — обозный даже не обернулся.

— Мне — ничего. Артиллеристам, я так понимаю, свою лошадку поведешь?

Большой медленно выпрямился. Повозка встала на место, и мне показалось, что земля качнулась.

— Почему «свою»?

— Потому что три лошади при деле, а её повозка — вон, с осью. Кого отдают? Кто без дела стоит.

Обозный повернулся и посмотрел на меня с интересом человека, за которого сейчас скажут вслух то, что он думал молча. Большой смотрел. Я на всякий случай прикинул расстояние.

— А можно по-другому, — продолжил я. — Ось сегодня чинит мой столяр. Повозка живая. Живую повозку с лошадью и ездовым передаёшь пулемётной роте — станковому расчёту повозка по штату положена, спроси Гмырю, он ещё спасибо скажет, что свою отдавать не пришлось. А по разнарядке уводишь другую лошадь.

— Какую другую? У меня три, и все при деле. Мне что, кухню распрячь?

— Зачем кухню? Лошадь будет. Отдельная. Шилов.

Шилов вытянул шею из-за Вятки.

— Лошадь есть?

Все посмотрели на него. Он подумал.

— Ходит одна. У станции. Третий день ходит, её кухонные подкармливают. С обозом каким-то шла, обоз разбомбило.

— Чья?

— Была чья-то. Теперь ничья.

— Приведёшь — казённая будет. — Я повернулся к обозному. — Тебе — лошадь под разнарядку и целая ось. Мне — большой со своей лошадкой и повозкой. Всем хорошо, а лучше всех — артиллеристам, но им положено, у них работа нервная.

Обозный пожевал губами. Посмотрел на треснувшую ось, на разнарядку в кармане, на Шилова.

— Приведёт — по рукам.

Большой всё это время стоял и слушал, наклонив голову к лошадиному уху, как будто переводил ей.

Считай, механизировались.

— Как звать? — спросил я его еще раз напоследок.

— Баранчук.

Кожемяко вернулся от комбата, когда солнце пошло вниз. Шёл без костыля, с MG-34 на плече, и лицо у него было как после педсовета.

— Довнар. Взвод есть. Три расчёта, ваш — первый. Комбат сказал: позицию выбирать вам. Так и сказал — «пулемётчику Феде». Откуда он знает?

— От комиссара. Комиссар — от зенитчиков. Зенитчики — от Лапшина. Тут все всё знают, товарищ лейтенант, потому что делать больше нечего, пока не стреляют.

Он посмотрел на поле.

Поле было ровное. Скошенная не до конца рожь, за рожью луг, за лугом лес, до которого было километра полтора. Слева, у дороги, пушки. Справа, где траншея заворачивала, копали ополченцы. Между нами и лесом — ничего. Ни бугра, ни куста.

— Здесь? — Он показал на выемку в бруствере, которую кто-то уже начал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь её любой дурак поставит. Отсюда всё поле простреливается, и все это знают. Первая же мина — сюда. — Я показал левее, метров на шестьдесят, где траншея делала небольшой излом. — Там.

— Там ничего не видно.

— Там видно вот это. — Я провёл рукой вдоль траншеи. — Вся наша линия, сбоку. Они пойдут через поле, в лоб. Упрутся в проволоку. Встанут. И вот тогда — сбоку, вдоль. Как по коридору.

— А в лоб кто?

— В лоб Зайцев поставит второй расчёт, туда, где я не хочу. И пушки. В лоб есть кому.

— Это не по наставлению. По наставлению станковый пулемёт ставится с задачей…

— Товарищ лейтенант, у вас вместо личного оружия немецкий пулемет.

Он снял очки. Протёр целую линзу. Надел.

— Я скажу Зайцеву, что это моё решение.

— Скажите. Это правда. Вы командир взвода.

— Это неправда, Довнар. Но я скажу.

Брёвна нам достались от разобранного сарая — ротная повозка свалила их у дороги, в полутораста метрах от излома. Таскали и копали: Баранчук, который пришёл с Нюрой «попробовать, как ей у нас», копал за троих. Шилов копал плохо, но принёс откуда-то вторую лопату, и никто не спросил откуда. Вятка таскал. Я таскал. К пятому бревну таскали уже со вкусом.

У повозки образовался Зыков.

— Возьмёте — помогу.

— Ты уже помогал. Голосом.

— Вот именно.

Он набрал воздуху и выдал — Гмырёй, с высоты всей его сутулости, с висящими усами в голосе:

— «Это кто ж так бревно берёт⁈ За комель бери! Шевелись, пехота, немец ждать не будет!»

Подействовало не только на наших. Ополченцы, ставившие рядом колья под проволоку, тоже зашевелились быстрее. Зыков ходил вдоль, подгонял, распекал, командовал, где брать за комель, — голосом. Брёвна поехали.

Настоящий Гмыря появился минут через десять и встал за повозкой. Стоял. Слушал. Потом вышел, посмотрел на Зыкова, на брёвна, на ополченцев.

— Руководи до вечера, — разрешил он. — Я пока чаю попью.

И сел в тени.

Мы легли от смеха, но голос фальшивого Гмыри быстро вернул нас в строй.

Когда Зыков охрип, старшина его подозвал:

— Тише надо было. Ты меня слишком злым показываешь. Я свой голос берегу.

— Зыков, — позвал я.

— Ну?

— Звук — это половина кино?

— Половина.

— Команда — тоже звук. Записываю. Утром я был неправ.

— Утром вы меня в деле не слышали, — не стал спорить он.

Гринюк пришёл на закате, когда яма была почти готова. Молча посмотрел на неё, на поле, взял колышки. Отошёл, посмотрел, воткнул один. Отошёл, воткнул второй. Получилось ровно, с первого раза, как по нитке. Баранчук начал ворочать брёвна на накат.

В сумерках Шилов привёл лошадь — серую, немолодую, со сбитой холкой. Вёл на верёвке, и шла она, как идут те, кому всё равно куда, лишь бы кормили. Обозный обошёл её, заглянул в зубы, вздохнул и ударил с Шиловым по рукам, а руку потом машинально вытер о штаны. Гринюк ушёл с ними — к оси — и вернулся за полночь.

Раздачу мы прокопали. Шилов сходил с котелками и вернулся с пустыми: роздано всё, повар злой, черпаком машет.

Пошли к кухне всем расчётом. Каша действительно была роздана — это было