Пулеметчик Федя - Павел Смолин

Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.

Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.

Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.

— Кто старший?

Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.

— Твой, что ли?

— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?

— Ведро взял. Вон стоит.

Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.

— Надпись чья?

— А я знаю? Замазана же.

— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.

— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.

— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.

— Какая ещё бумага?

Я достал огрызок карандаша и листок.

— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.

Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.

— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.

— Есть брезент, — подал голос мелкий.

— Где?

— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.

Чует свободу.

— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.

Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.

Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.

— Ты кто?

— Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.

— У меня нет расчёта.

— Теперь есть. Звать как?

— Шилов. Васька. — Он покосился ещё раз. — А чего это я сразу подносчик?

— Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.

Он подумал. Достал из-за пазухи сухарь, разломил на три части и угостил нас с Вяткой.

Санбат стоял в берёзах за штабом. У приёмной палатки рыжий лет двадцати семи спорил с санитаром.

— … полуторка из дивизии до четырёх придёт. Полпачки.

— Да с чего ей до четырёх?

— С того, что вчера в четыре пришла и позавчера в четыре. Шофёр — человек привычки. Он и заводит со второй, я по разгрузке видел.

— Ну, спорим.

Полуторка пришла без четверти четыре. Рыжий на часы даже не взглянул — часы, большие, с чёрным циферблатом, сидели у него на руке, а смотрел он на дорогу. Санитар отдал полпачки и ушёл злой.

Наблюдательный.

— Привет, добрый человек, — поздоровался я.

Рыжий обернулся, оглядел меня, Вятку, пулеметы, ведро и подтвердил мой домысел о славе:

— А, который Федя.

Вятка засопел.

— Который Федя, — улыбнулся я. — Слава о нашем героическом расчете сегодняшним утром достигла Лондона, а до завтра перевалит через Атлантику. Хочешь, чтобы о тебе заговорили в Америке?

Вятка чертыхнулся — сопля вылетела.

— Я шофёр, мне машину обещали, — с независимым видом сунул рыжий руки в карман. — Санбату на той неделе полуторку дают — моя будет.

— Славе наш будущий запасной номер чужд, — поделился я со своими и повернулся обратно. — Не будет у тебя полуторки.

— С пулемета попортишь? — фыркнул рыжий.

— Не доедет до нас, — заявил я. — Обещанная машина на войне — как обещанная баня. Помыться успеют все, кроме тебя.

— Придёт машина.

— Спорим, что нет? На пачку: до темноты ты сам придёшь ко мне записываться в расчет.

Глаза рыжего округлились, лицо расползлось в азартной ухмылке:

— Сам⁈ Я⁈

— Ты. До темноты. Пачка.

— Пачка. — Руку он пожал крепко, как дверь захлопнул. — Это самая лёгкая пачка в моей жизни.

— Тогда ходи рядом и следи, чтобы я не мухлевал.

— Уж прослежу.

И пошёл рядом. Нас стало четверо, из которых трое — в штате.

Сапёры вязали накат над комиссарским блиндажом. Сержант махал рукой, двое тащили бревно, клали, бревно не ложилось, сержант махал снова. Сбоку стоял невысокий седовласый мужик лет сорока пяти и молчал. Потом подошёл, переставил колышек на ладонь влево, подтесал торец четырьмя движениями — и следующее бревно легло само.

Руки у него были столярные: плоские ногти на больших пальцах, древесная пыль под остальными.

— Гринюк?

— Ну.

— Пулемётная рота. Забираю.

— Забирай, — согласился он и не сдвинулся с места.

— Э. — Сапёрный сержант встал между нами. — Куда — забираю? Он мне два наката должен. Приказ — к завтрему, а вяжем проволокой, как лапти: ни скобы, ни гвоздя. Он один тут понимает, где у бревна начало.

— Гвозди будут — отдашь?

— Гвозди? — Сержант хмыкнул куда-то в сторону войны. — Будут гвозди — с песней отдам. Только гвоздей нет ни у кого. Я у вашего Гмыри спрашивал.

— Плохо спрашивал.

Гмыря выслушал про гвозди и неожиданно расщедрился:

— Гвозди? Бери. Хоть сотню.

И выдал две доски от снарядного ящика. Гвозди в них были — гнутые, ржавые, по самую шляпку, штук по пятьдесят на доску.

— Выдёргивай, — разрешил он. — Сколько выдернешь, всё твоё.

Отошли за повозку. Вятка посмотрел на доски, потом на меня.

— Ты чего злой?

— Не люблю, когда мне сразу навстречу идут. Подвох обдумать не успеваю.

— Дай, я повыдергаю.

— Не дам. Тебя жалко. И времени.

Доски я отнёс артиллеристам. Они как раз сколачивали из снарядных ящиков нары в щели — забивали старые гвозди камнем, потому что молотка у них тоже не было. Шилов заодно отдал им брезент, и я вообще не знаю, где и как он умудрился его найти, ни разу не пропав из поля моего зрения.

— Меняю. Две доски с гвоздями — на десяток прямых.

Сержант посмотрел на доски.

— Тут же под сотню.

— А мне новые нравятся.

Он поворчал для порядка, полез в ящик под передком и отсчитал десяток прямых. Через четверть часа они лежали у сапёрного сержанта на ладони. Он их пересчитал, попробовал один на изгиб и спрятал так же быстро, как Шилов — сухарь.

— К вечеру накаты довяжет — забирай своего столяра. С песней.

— Песню оставь себе. Мне он молчаливый нравится.

Коробов шёл рядом и смотрел на часы.

— Час двадцать, — сообщил он. — От «гвоздей нет ни у кого» до «забирай». Час двадцать.

—