Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Я сложил письмо и убрал его в папку.

А на следующий день я получил второе сообщение. Узнал время и место встречи с неизвестным.

Что ж… Пришла пора узнать, кто этот тайный союзник и чего он от меня хочет.

И главное — союзник ли он мне на самом деле.

Глава 3

Не прошло и дня, как мне назначили точное время и встречу. Таинственный незнакомец ждал меня в трактире у Сенной. А это место я знал очень хорошо.

Тут год назад сидел у окна человек в сером кафтане, которого мы так и не взяли, и тут же Ртищев два воскресенья кряду пил чай и глядел на извозчиков. Место выбрал не я, и выбор этот сказал мне многое ещё до разговора. Дворян тут не бывает, зато народу столько, что никто ни на кого не глядит.

Я пришёл за четверть часа до срока, сел в углу, спиной к стене, и велел подать чаю.

Он явился минута в минуту.

Невысокий, лет сорока, в добротном тёмном сюртуке. Лицо у него было из тех, какие я забываю через минуту. Руки чернильные, с той особой мозолью на среднем пальце, какая бывает у людей, пишущих по восемь часов в день.

— Господин Салтыков.

— Садитесь, — кивнул я.

Он сел напротив, снял шапку и положил её на колени. И первое, что он сделал, меня удивило.

— Тарусов, Никита Фомич, — сказал он. — Поверенный по делам торгового дома, коего называть покуда не стану. Извольте знать, с кем говорите. Мне так удобнее.

— Отчего же удобнее?

— Оттого, сударь, что имя моё вы бы через неделю узнали и сами, а я бы выглядел дураком.

Я отметил это себе. Человек, который называется первым, чтобы не выглядеть дураком, соображает быстро.

— Слушаю вас, Никита Фомич.

Он помолчал, собираясь, и начал не с того, с чего я ждал.

— Вы полагаете, я вам помогать пришёл.

— Вы так написали.

— Написал. — Тарусов поглядел на меня спокойно. — А на деле я себя спасаю, и вам об этом лучше знать сразу, чтобы после не обижаться. Дом, при котором я состою, нынче в таком положении, что мне уже всё равно, кому кланяться.

— В каком положении?

— В том, в каком бывает дом, которого выбрали на заклание. — Он повёл плечами. — В прошлом году нам дали взять большой подряд. Деньги в дело вошли чужие, наши только имя и залог. Товар шёл не наш, принимали его не мы, а бумаги подписаны нашей рукой. И нынче я, сударь, сижу и жду, когда за этот товар спросят. Спросят с нас. С тех, чьи деньги, не спросят никогда, потому что их в бумагах нет.

Я слушал, и картина складывалась.

Всё сходилось с тем, что я знал сам. Записка Гагиной, три торговых дома, Ерофеев со своим честным подрядом и чужими компаньонами, восемнадцать бочек трухи в Риге. Устройство одно и то же.

— Вы Ерофеева знаете? — спросил я.

Тарусов чуть двинул бровью, и я понял, что попал.

— Знаю. Он в том же положении, только глупее, потому что ещё гордится. — Он подался вперёд. — Теперь о вас. Вы, господин Салтыков, привезли из армии бумаги, и бумаги эти уже лежат где надо. О вас нынче говорят в таких местах, где о лекарях не говорят вовсе.

— Кто говорит?

— Тот, ради кого я и пришёл.

Он оглянулся на дверь, коротко, привычно, и наклонился ближе.

— Слушайте меня внимательно, сударь, я скажу коротко. Человек этот в бумагах не значится нигде, ни в одной строке. Служит он не по торговой части и не по военной. Чин у него…

Дверь трактира хлопнула.

— Салтыко-ов! — раздалось на весь зал. — Ну наконец-то! Я вас третью неделю ищу по всему городу!

Я закрыл глаза.

Аполлон Гаврилович Жадовский. Старый знакомый из отдела, который отвечает за международные связи. В шубе нараспашку, румяный с мороза, пробирался к нам между столами с лицом человека, отыскавшего потерянного брата.

Тарусов онемел.

Я видел, как из его лица за секунду ушло всё, что там было, и осталась вежливая пустота приказчика, которого спросили о погоде.

— Аполлон Гаврилович! Какими судьбами? — спросил я, чтобы не привлекать внимания к нашей беседе.

— Да вот, представьте, ехал мимо. — Жадовский уже отодвигал третий стул и садился, не дожидаясь приглашения. — Гляжу в окно, а там вы. В извозчичьем трактире. Лекарь Салтыков, который нынче у всего города на языке. Я, разумеется, велел стать.

— Я по делу.

— Так и я по делу! — обрадовался он. — Моё дело — любопытство. Я, сударь, третью неделю умираю от него, и вот, извольте, награда. Человек! Эй, любезный, чаю, и покрепче.

Он уселся основательно, распахнул шубу и с удовольствием оглядел нас обоих.

— Никита Фомич, — сказал он вдруг. — А вас-то сюда каким ветром?

Я медленно повернул голову.

Они были знакомы.

— По торговым делам, ваше высокородие, — ответил Тарусов деревянным голосом. — Заехал погреться.

— Погре-еться, — с наслаждением повторил Жадовский. — В трактире у Сенной. Вы, поверенный, который третьего дня обедал у французского консула. Господа, вы меня простите, но я, кажется, влез в нечто увлекательное.

И вот тут я понял две вещи разом.

Первая. Разговор кончен, и Тарусов не скажет больше ни слова, даже если я стану его умолять.

Вторая. Жадовский только что подарил мне то, чего Тарусов не собирался говорить никогда. Поверенный, обедающий у консула, — это не человек хлебного подряда. Это человек по заграничной части.

— Аполлон Гаврилович, — сказал я. — Вы правы, вы влезли. И я вас за это, представьте, благодарю.

— Вот как?

— Именно. — Я поднялся. — Никита Фомич, разговор наш окончен — вы это и сами видите. Я вам напишу через неделю и напишу так, чтобы вы поняли. А покуда возьмите на память вот что.

Я вынул из кармана и положил перед ним склянку с хинной солью.

— Это что? — насторожился он.

— Это моего двора работа. — Я застегнул шинель. — У вас, Никита Фомич, желтизна в белках и печень пошаливает, я это с порога вижу. Пейте по