Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Тарусов глядел на склянку, и на его пустом лице впервые что-то проступило.

На улице меня догнал Жадовский.

— Салтыков, а Салтыков. Я вам помешал?

— Помешали.

— Изрядно?

— Изрядно.

— Прелестно! — Он засмеялся, совершенно довольный. — Значит, дело серьёзное. Знаете что, садитесь ко мне, довезу. И по дороге расскажете, какого чёрта вам понадобился поверенный, который возит через таможню бумагу, вино и всякую мелочь для посольских домов.

Я остановился посреди улицы. Но беседовать с ним больше не стал. Понимал, что он любой ценой станет вытягивать из меня сведения.

Но я пока что не доверяю никому.

И тем лучше.

— Простите, господин Жадовский, но я доберусь своим ходом.

И ему этого хватило.

* * *

Николай Мироныч прислал за мной на другой день, к вечеру, и по лицу приказчика я понял, что дело нешуточное.

Купец первой гильдии Николай Мироныч был из тех людей, которые входят в комнату первыми и занимают её всю. Я знал его второй год, вынул из него камень, взял у него полторы тысячи на хину и с тех пор считал его человеком, которого хватит на всех нас.

Нынче он сидел в кресле и был серый.

То есть лицо у него было красное, багровое даже, каким оно всегда и бывало, а вот губы и уши посерели, и это мне не понравилось с порога.

— Лекарь. — Он попробовал встать и не стал. — Вы уж простите, что потревожил.

— Рассказывайте.

— Да что рассказывать… — Он махнул рукой. — Вчера за столом сидели. И вдруг, вообразите, рука. Правая. Была моя, и вдруг не моя. Ложку не удержал. И говорить стал, вроде как во рту каша.

— Долго?

— Полчаса, может, поболе. Бабы визжать, за попом послали. А оно возьми и отпусти. Само.

Я поставил стул и сел напротив.

— Николай Мироныч. Голова болит?

— Болит, — признался он. — Вот тут, в затылке. С осени, почитай, каждое утро. Проснусь, а она гудит.

— Звон в ушах?

Он поглядел на меня с изумлением.

— Есть звон. А вы откуда узнали?..

— Кровь из носа шла?

— Шла. — Он уже глядел с опаской. — Раза четыре за зиму. Обильно шла, я уж пугаться начал. А после отпустит, и опять хорошо.

— И после того как пойдёт кровь, голова проходит?

— Проходит! — Купец даже подался вперёд. — Вот это верно, лекарь. Как кровь пойдёт, так в голове и просветлеет.

Ну разумеется.

Я взял его руку и нашёл жилу.

Пульс у него был такой, какой в моём веке описывают одним словом, и слово это я произнести не мог, потому что здесь его не поймут. Тугой. Полный. Твёрдый, как натянутая верёвка, и чтобы его прижать, приходилось давить всерьёз.

Я послушал сердце. Работало оно тяжело, с усилием, и толчок его был сильным, разлитым, не таким, как у здорового.

И всё время, покуда я слушал, у меня в голове стучало своё.

Гипертоническая болезнь. Криз, случившийся за столом, и на его высоте — преходящее нарушение мозгового кровообращения. То, что в моём веке зовут малым ударом и считают прямым предвестником большого. Половина таких людей получает настоящий удар в ближайший год.

А у меня, чёрт побери, нет числа.

Я сидел, держал его запястье и ясно, до злости, понимал главную беду этой минуты.

Мне известно, что у этого человека в жилах стоит высокое давление, и известно, чем это кончится. Сказать это словами я умею, а показать не умею. У меня нет ни одного способа превратить моё знание в цифру, которую можно записать нынче, сравнить через месяц и предъявить хоть самому больному, хоть коллегам, хоть академии.

Пальцы мои чувствуют тугую жилу. А в скорбный лист я напишу «пульс полон и тугой», и через полгода я не смогу сказать, стало лучше или хуже.

— Лекарь, — позвал Николай Мироныч. — Чего молчите? Плохо дело?

— Дело нехорошее, — сказал я. — И врать вам не стану, вы человек взрослый. То, что с вами вчера было, есть первый звонок. Не хворь сама, а предупреждение. Кровь у вас в жилах идёт с такой силой, что жилы этого не держат, и оттого и голова, и звон, и кровь из носа. А вчера от этого напора где-то в голове на полчаса перестал работать кусочек. Отпустило. В другой раз может не отпустить.

Купец посидел молча.

— И что ж, помру?

— Не нынче. И, может статься, не скоро, ежели станете меня слушать. Только слушать придётся во всём.

— Кровь пускать? — деловито спросил он.

И тут мне пришлось второй раз за эту жизнь признать старое неприятное правило: иногда ланцет всё-таки нужен.

— Нынче — пускать.

За моей спиной ахнула приказчикова жена, а сам Николай Мироныч заморгал.

— Вы⁈ Да вы же… Лекарь, вы же кровопускание на дух не терпите! Вы у Ефрема Данилыча ланцет отбирали, мне сказывали!

— Не терплю. И отбирал. — Я поднялся. — Слушайте внимательно, Николай Мироныч, потому что это важнее всего, что я вам нынче скажу. Кровопускание при вашей беде и вправду помогает. Вы это сами заметили: как пойдёт носом кровь, так в голове и светлеет. Крови в жилах делается меньше, напор падает, и вам легчает. В вашем нынешнем случае Ефрем Данилыч прав.

— Так чего ж вы…

— А того, что это не лечение. Это затычка. — Я поглядел ему в глаза. — Через три дня крови станет столько же, и напор вернётся, и вы снова побежите за ланцетом. И станете бегать до тех пор, покуда не обескровите себя вконец, и тогда вас свалит уже не удар, а слабость. Я таких видал. Сперва пускают раз в месяц, потом раз в неделю, а после человек не может подняться по лестнице.

Николай Мироныч слушал, насупившись.

— Нынче пустим, — продолжил я, — потому что у вас вчера был приступ и вам надо сбить напор. Один раз, при мне и в меру. А дальше будем делать иначе, и делать долго.

— Ну, сказывайте.

Я стал загибать пальцы.

— Соль. Убрать до щепоти. Ни солонины, ни огурцов, ни икры, ни капусты вашей квашеной, и хлеба ешьте пресного. Соль тянет в тело воду, а вода в жилах и есть напор.

— Помилуйте, а с