Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Он рассказал, как упал у склада и как встал сам. Как довёз товар и расписался у приказчика. Как вечером у него гудела голова и как он лёг спать. Как ничего дальше не помнит. И как проснулся, а голова тяжёлая, ведро ведром.

— А вот эта штука, которой мне сверлили, — прибавил он, — её я сам делал. По ихнему чертежу. Не так давно. И года не прошло ещё.

— Вы сами? — переспросил председатель.

— Сам. Я мастер. — Шамшев подумал. — Я, ваше высокородие, вот что скажу. Вы тут сидите, судите. А я нынче живой сижу. По-моему, это и есть весь сказ.

Кончилось это через час.

Председатель встал и объявил приговор, подбирая слова так тщательно, что мне было слышно, как тяжело они ему даются.

Что общество, рассмотрев обстоятельства, находит действия лекаря Салтыкова в описанном случае оправданными нуждою и не усматривает в них самовольства, поскольку они были предварительно изложены письменно при свидетелях.

Шесть примет, господином Салтыковым указанных, вносятся в журнал общества для проверки при будущих случаях.

И что вопрос о допущении таковой операции при отсутствии явного перелома общество полагает подлежащим рассмотрению совместно с конференцией Медико-хирургической академии.

Я поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет.

В точности как год назад.

Только в этот раз я выходил из этой залы иначе.

Догнали меня, как и в прошлый раз, на крыльце.

Тот же человек. Немолодой штаб-лекарь, девятая подпись. Он взял меня под локоть и отвёл к тем же перилам, и это было до того похоже, что я едва не рассмеялся.

— Господин Салтыков. Я подписал ту бумагу.

— Я видел.

— Хочу объясниться, а после уж судите. — Он глядел на госпитальный двор, как и год назад. — Трубку вашу я тогда взял и пользуюсь ею по сей день, и записи веду, как вы велели. У меня их за год три тетради. Я вам верил, сударь. А как услыхал про сверление живой головы, так и решил, что вы, простите великодушно, тронулись.

— И подписали.

— И подписал. — Он поднял на меня глаза. — А нынче посидел, послушал вас и мастера вашего и понял, что подписал по глупости. Так что простите старика.

— Прощаю, — сказал я, и сказал искренне. — Вы хоть подписали открыто, а не шептались по углам. Это дорогого стоит.

Он помолчал.

— Тетради я вам пришлю. Все три. Может, пригодятся, — произнёс он.

— Пришлите непременно. А трепан хотите поглядеть?

Штаб-лекарь оглянулся на дверь, за которой ещё шумело общество, и вдруг усмехнулся мне совершенно молодо.

— Хочу, сударь. Только опять же без огласки.

Эх… До чего же циклична история! Даже на таких малых размахах.

* * *

Домой я вернулся к вечеру в том редком состоянии, когда всё сделано и ничего не висит.

Шамшева отвезли в мастерскую и уложили, и он всю дорогу выговаривал мне за то, что я не взял его сразу. Плетнёву я велел глядеть за ним три раза в день. Терентий, простоявший у дверей залы весь этот час и внутрь не допущенный, шёл рядом с санями и всю дорогу молчал, а на прощание сказал только, что бумага теперь у меня будет.

Его я тоже отговаривал ехать. Но он всё же прибыл и стоял снаружи. И это тоже дорогого стоит. Сразу видно — верный человек.

Я поужинал со всеми, выслушал от Мити с Николенькой подробный отчёт о вчерашней лапте, в котором мои успехи были сильно преувеличены, а Настины умолчаны вовсе, и поднялся к себе с намерением лечь рано.

На столе меня ждало письмо.

Оно лежало поверх прочих, и я отметил его прежде, чем взял в руки, потому что оно было не такое, как все.

Бумага была дорогая, плотная, с водяным знаком. Сургуч чёрный, и оттиска на нём не было. Печать нарочно поставлена гладкой стороной, чтобы не осталось ни герба, ни литер.

Я сломал сургуч.

Почерк был мне незнаком.

Совершенно. Я перебрал в памяти всех, чью руку знаю, и похожего не нашёл. Писано было аккуратно, ровно, с наклоном, каким пишут люди, привыкшие к перу, и без единой помарки. Так пишут набело.

'Милостивый государь Михайло Алексеевич.

Не имею чести быть Вам представленным и покуда не ищу сей чести, о чём прошу не судить строго.

Извещаю Вас, что дело, в коем Вы нынче одержали победу, было затеяно не теми, кто ставил подписи. Люди сии подписали искренне и по убеждению, и зла Вам не желали. Зато желал его тот, кто им о Вас донёс, и донёс в известный день и в известном порядке, отнюдь не случайно.

Полагаю, Вам небезынтересно будет узнать его имя.

Равно как и то, что нынешняя неудача его ничему не научила и что следующий шаг он готовит против Вашего дела за Рогаткой, а вовсе не против Вашего ремесла.

Ежели угодно, я скажу Вам больше при встрече. Место и час назову особо. Приходите один и никому не сказывайте, ибо в противном случае я разговора не начну.

Доброжелатель'.

Я прочёл это предельно внимательно.

Человек этот не представился. Что ж, мне к такому не привыкать. Но всё же любопытно…

Потом я взял свечу, поднёс лист к огню поближе и стал разбирать его так, как разбираю больного.

Бумага дорогая, и такой, я знал, в лавке для записок не берут. Почерк набело, стало быть, письмо переписано с черновика, а черновик составлялся не в один присест. Слог гладкий, казённый в лучшем смысле, с оборотами, какие ставят люди, всю жизнь пишущие бумаги. «Не ищу сей чести», «в известном порядке», «в противном случае».

Ни ошибки, ни поправки, ни единой приметы.

Человек, который писал это письмо, знал, что я стану его разглядывать, и не оставил мне ничего.

А главное было в другом.

Он знал, что дело в госпитале кончилось нынче, часов пять назад. И письмо уже лежало у меня на столе.

Я позвал Гришку.

— Кто привёз?

— Мальчишка, барин. Не наш, с улицы. Сказал, велено передать в собственные руки, а от кого, не знает. Дали пятак и велели бежать.

Ну разумеется.

Я вернулся к столу, сел и ещё раз перечитал последние строки.

Против моего дела за Рогаткой.

Двор. Двадцать учеников. Известь, пакеты, носилки, соль, книга. Всё, что я строил