Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Я вывел одно число и некоторое время просто на него глядел. Неужто получилось…

Полтора года я щупал жилы и писал в листы «пульс полон», «пульс мягок», «пульс тугой». Это были слова. Их нельзя сравнить, нельзя сложить и нельзя предъявить.

А теперь у меня было число.

Терентия я позвал вторым.

— Садись. Руку на стол.

— Это чего, барин? — Он с уважением оглядел доску с трубкой. — Вы прибор доделали?

— Доделал. Садись, ты у меня первый подопытный после меня самого.

Мерил я его с Плетнёвым. Тот крутил винт, я держал пальцы на жиле. Так вышло удобнее, и я тут же записал: прибором удобнее работать вдвоём.

У Терентия число вышло ниже моего.

Потом мерили учеников, и вот тут началось самое интересное.

Я собрал их в мастерской, всех двадцать, посадил на лавки и сказал, что нынче будет опыт вместо урока и что опыт этот мне нужнее, чем им.

— Слушайте. Всякий из вас видел, как бьёт кровь из перерезанной жилы.

— Видели, барин, — отозвались нестройно.

— А отчего она бьёт, а не течёт, как вода из ведра?

Никто не ответил.

— Не знаю, Михаил Алексеевич, — помотал головой Терентий. — Так отчего же?

— Оттого, что она в жилах не лежит, а стоит под напором. Сердце гонит её, как насос, и всякий раз, когда оно толкнёт, напор растёт, а между толчками падает. Вот этот напор я нынче и научился мерить.

После я перешёл к доске и принялся разъяснять им основы.

Как только схема была готова, я заговорил:

— Гляньте сюда. Вот трубка с ртутью. Ртуть тяжела, и чтобы её поднять, надо давить. Я надуваю водой пузырь на вашей руке. Пузырь жмёт руку и пережимает жилу. Когда я пережму её совсем, кровь в руке остановится, и пульс на запястье пропадёт. А та высота, на которую я к этой минуте загнал ртуть, и есть напор вашей крови, потому что я в точности его пересилил.

Кузьма поднял руку, как ученик.

— Барин. А зачем?

Вопрос был хороший, и я на него ответил длинно.

— Затем, — объяснил я, — что есть болезнь, которой здесь не знают. Человек живёт, ест, пьёт, толстеет, а напор в его жилах год за годом растёт. Сам он этого не чувствует, разве что голова болит к утру да звенит в ушах. А жилы этого не любят. И однажды где-нибудь в голове тонкая жила рвётся, и человека разбивает удар. Иных насмерть, иных вполовину.

Они серьёзно задумались.

— Так вот, братцы. Покуда я мерить не умел, я про этого человека мог только сказать, что он полнокровен. А нынче я скажу: у него столько-то. И запишу. И через месяц померю снова, и увижу, растёт число или падает.

— А лечить-то его чем? — спросил Гаврила.

И это был второй хороший вопрос за утро.

— Ничем, — честно сказал я. — Лекарства от этого нет. Ни у меня, ни у кого на свете. Зато есть соль, которую можно убрать, вино, которое можно бросить, и брюхо, которое можно ужать. Я велю ему всё это, а он мне не поверит, потому что ему не больно. А вот когда я покажу ему число и через месяц покажу второе, он поверит, потому что число не спорит.

Мерили мы в тот день четырнадцать человек.

И картина вышла такая, что я сидел над листом до темноты.

У Гаврилы, тощего и молодого, число оказалось низким. У Кузьмы, рыжего детины с шеей в два моих, — куда выше. У двоих стариков из слободских — выше всех, и у одного настолько, что я велел ему прийти назавтра и померил снова, чтобы убедиться.

То есть разница между людьми вышла у меня громадная, и ложилась она ровно так, как ей и положено. Кто моложе и суше — у того ниже, старше и грузнее — выше.

К купцу Николаю Миронычу я поехал во вторник вместе с Плетнёвым, который в последние недели заменял моего верного компаньона Никитина. Ведь тот остался на войне.

Он встретил меня опечаленным, потому что третью неделю жил по моей росписи и, судя по лицу, ненавидел меня всей душой.

— Ну, лекарь. Каша ваша мне уже снится.

— Вино?

— Не пью, — буркнул он. — Гильдейские смеются, спрашивают, не постригся ли я в монахи.

— Ходите?

— Хожу. Вокруг амбаров, как дурак. Приказчики крестятся.

— Голова?

Он помолчал.

— А вот голова, — сказал он другим голосом, — полегче. Не то чтоб совсем, а полегче. Я думал, кажется мне.

— Сейчас узнаем наверное. Давайте руку.

Прибор я привёз с собой и собирал его на купеческом столе четверть часа, под изумлёнными взглядами всего дома. Николай Мироныч глядел на трубку с ртутью, как на диковинного зверя.

— Это чего?

— Это, Николай Мироныч, ваш новый ланцет. Только он не кровь пускает, а правду говорит.

Я надел рукав ему на плечо, нашёл жилу и велел Плетнёву крутить.

Ртуть пошла вверх.

И шла она долго.

Я глядел на неё и чувствовал, как у меня подбирается что-то в груди, потому что она всё шла и шла, а пульс под моими пальцами всё бился и бился.

Он пропал на такой высоте, какой я не видел ни у кого из четырнадцати вчера.

Я записал число и попросил померить вторую руку. Вышло то же самое, с малой разницей.

— Ну? — спросил купец. — Чего вы там намерили?

Я поглядел на лист.

Называть число было бессмысленно: само по себе оно ему ничего не говорило, да и пугать его до дрожи я не хотел.

— Николай Мироныч. Гляньте сюда. — Я показал ему шкалу. — Вот эта черта — я. Вот эта, пониже, — мой помощник Терентий. Вот эта — здоровый парень двадцати лет из моей школы.

— Ага.

— А вот эта, — я приложил палец много выше, — вы.

Купец поглядел на шкалу, потом на меня, потом опять на шкалу.

— Высоко, — сказал он.

— Высоко.

— И это плохо?

— Это очень плохо, — сказал я. — Это, Николай Мироныч, то самое, от чего у вас в тот вечер отнялась рука. И чем выше эта черта стоит, тем ближе следующий раз.

Он сел.

Потом вдруг ткнул пальцем в шкалу.

—