Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

и с той поры исполняется. Пока вы станете глядеть двор, поглядите заодно и его, и ежели найдёте, что он дурен, я вам буду благодарен, потому что у меня тут больные спят. Я забочусь об их безопасности.

Брандмейстер взял тетрадь недоверчиво.

Он раскрыл её, и я увидел, как у него поползла бровь, потому что внутри было то, чего он в жизни не видел ни на одном частном дворе.

План двора с постройками, рисованный Настей по моей просьбе, с проставленными расстояниями. Где что хранится. Где стоят бочки с водой и сколько их. Где багры, где вёдра, где песок. Кто за что отвечает поимённо.

Также в порядке было прописано, как гасить горящий спирт или горящее сено. И отчего заливать спирт водой нельзя, а надо накрывать и сбивать. Что делать ночью, кто кого будит, кого выносят первым.

И последним листом расписание ночных караулов, ведённое рукой Ртищева, с подписями и с отметками о сдаче, которое я проверял сам.

Осматривали двор два часа.

Я водил их сам и ничего не прятал, потому что прятать уже было нечего.

Котлы Мироныча стояли под отдельным навесом, в двадцати шагах от жилья, на камне, а не на земле. Дрова лежали через двор, а никак не у котлов.

Над горном Шамшева висел железный колпак, который мы поставили три дня назад и от которого мастер ворчал, что ему теперь темно.

Бочки со спиртом Лемке перенёс в погреб, врытый в землю, и погреб этот я велел копать давно, так что тут мне даже не пришлось краснеть.

А вот с сеном вышло худо, и я это знал.

— Сарай, — сказал брандмейстер, остановившись. — Сено, солома и в восьми саженях мастерская с горном. Это, сударь, никуда не годится.

— Согласен.

Он поглядел на меня с подозрением.

— Согласны?

— Совершенно. Это самое скверное место на моём дворе, и я его третий день обдумываю. Скажите мне, как надо, и я сделаю. Вы в этом деле понимаете больше моего.

Вот тут он растерялся. Позже я понял отчего. Этому человеку двадцать лет врали, прятали, совали деньги и доказывали, что у них всё хорошо. А признать при нём вслух, что он прав, и спросить совета — такого с ним, полагаю, не случалось ни разу.

Он хмыкнул, обошёл сарай кругом и стал объяснять.

Что сено мне надо выносить вовсе, а ежели нельзя, то ставить между сараем и мастерской глухую стену. Что запас держать малый, на неделю, а не на зиму. Что в сарае нельзя ни огня, ни фонаря, и надо вешать у дверей доску с надписью.

Я велел записывать Терентию тут же.

— Стену сложим к концу недели, — сказал я. — Сено вывезем послезавтра, оставим на неделю, как вы говорите. Доску сделаем нынче. Что ещё?

— Ещё лестницы, — мрачно сказал брандмейстер, входя во вкус. — У вас к чердакам лестницы приставные. А надо, чтоб на всякой крыше был выход.

— Сделаем.

Чиновник с папкой всё это время молчал, и вид у него делался всё более кислый.

Под конец он всё-таки выступил.

— Позвольте. По доношению значится, что у вас при огнеопасных заведениях содержится на постое двадцать человек.

— Содержится. Двадцать, если точно.

— На каком основании?

И вот тут я достал вторую бумагу.

— Двор сей состоит при Мариинской больнице отделением. Я, сверхштатный старший лекарь Салтыков, имею от правления право набирать людей по своему усмотрению, вот копия. Люди сии состоят у меня служителями, с жалованьем, и учу я их тому, что им надлежит уметь по должности. Дозволения на то, чтобы учить собственных служителей, мне не требуется ни от кого.

Чиновник прочёл бумагу, и лицо у него стало совсем постным.

— А спят они где?

— Спали в мастерской. Со вчерашнего дня спят в арендованном доме, через улицу, и это тоже записано в нашем порядке, лист девятый.

Он полистал тетрадь и нашёл лист девятый.

Закончилось всё на крыльце.

— Замечания я вам выпишу, — сказал брандмейстер. — Три пункта. Сено, стена, лестницы.

— Выпишите непременно и в двух списках, — сказал я. — Один вам, один мне. И проставьте срок, к которому исполнить.

Он опять поглядел на меня с недоумением.

— Обыкновенно просят отсрочки.

— А я прошу срок. Мне так удобнее: будет бумага, что исполнено.

Брандмейстер вдруг засмеялся.

— Знаете что, сударь, — сказал он. — Мне про ваш двор писали такое, что я ехал сюда, как на пожар. А у вас тут порядка больше, чем в иной казарме. — Он помолчал и прибавил тише. — Вы эту вашу тетрадь дайте мне переписать. Я её нашим покажу. У нас такого и в частях нет.

— Берите совсем. Я себе другую напишу.

Когда они уехали, Ртищев постоял рядом со мной, глядя им вслед.

— Три дня, — сказал он. — Успели.

— Успели.

— Михайло Алексеевич, а ежели бы не успели?

— А ежели бы не успели, Антон Николаевич, нас бы нынче закрыли на три дня, и эти три дня нас бы уничтожили.

* * *

В Мариинскую я приехал к вечеру, довольный собой сверх всякой меры.

День вышел на редкость хороший. Прибор работает. Мироныч сдал наливку. Двор отстояли чисто, не дав проверяющим ни рубля и ни с кем не поссорившись. А брандмейстер уехал с моей тетрадью и с намерением показать её начальству.

Я поднимался по лестнице, придумывая, с чего начну вечерний обход, и уже решил, что первым делом зайду к Мейеру похвастаться прибором.

На верхней площадке меня перехватил служитель.

Он бежал снизу.

— Михайло Алексеевич!

Он остановился передо мной, хватая воздух, и я по его лицу понял, что хвастаться нынче не придётся.

— Что?

— Так это… В вашем отделении… — Он сглотнул. — Обвалилось.

— Что обвалилось?

— Часть здания, барин, — сказал служитель. — А там люди лежат.

Глава 5

Бежал я через двор и на бегу успел подумать только об одном. Которая палата?

— Которая?

— Дальняя! — Служитель едва поспевал. — Та, что в крыле, у самой стены!

Дальняя. Та палата Мариинской, где лежали выздоравливающие после гипса. Шесть коек. Там я совсем недавно говорил с кожевником о том, что через неделю снимем камень.

В крыле было темно от пыли. Она стояла столбом, известковая, седая, и в ней