Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Вторая у меня та, где моют и переодевают. Своё платье в жарку, больничное на себя. Это не чистоплюйство, это преграда, потому что вошь и зараза приходят на одежде.

Третья у меня самая важная. Отдельная, куда кладут подозрительного, покуда не разберутся. Сутки, двое, и не в палату.

— А после? — спросил Робек.

— А после человек идёт в ту палату, которая ему нужна, и не приносит с собой того, что принёс с улицы.

Робек поднялся и прошёлся по кабинету.

— Комнаты, — сказал он. — Где?

— При входе. Там сейчас швейцарская, кладовая и пустая комната, в которой держат рухлядь. Трёх достаточно.

— Люди?

— Смотрит по очереди лекарь: я, Мейер, Кологривов, Плетнёв. Днём при нём двое моих из школы — они это умеют лучше иных фельдшеров. Мыть и переодевать станут сиделки и двое служителей.

— А хозяйство? Бельё, дрова, жарка, кладовая?

— Хозяйство через смотрителя. Иначе тут ничего не бывает.

— Вот с него и начинайте, — хмыкнул Робек. — Фома Игнатьевич вам голову отъест.

— Отъест, — согласился я. — Оттого я к нему и пойду первым, и приказывать не стану.

К Фоме Игнатьевичу я пошёл на другое утро и просидел у него три часа.

Он служит при больнице с самого её открытия, через него проходит всё хозяйство: дрова, каша, бельё, кладовые, и в первый же мой месяц Робек сказал мне про него золотые слова. Кто со смотрителем в ссоре, у того в палатах зимой холодно. Я эти слова помню второй год и ни разу с ним не ссорился.

— Статьи нет, — сказал Фома Игнатьевич, дослушав. — Белья лишнего нет, жарки нет, дров на неё нет, жалованья новым людям нет. Михайло Алексеевич, вы мне не хворь принесли, вы мне смету принесли.

— Давайте считать.

И мы считали.

Вышло у нас, что жарки покупать не надо, при прачечной стоит котёл и надо лишь пристроить к нему сушильный шкаф. Что бельё есть, только лежит оно по трём кладовым и никем не считано. Что дров уйдёт немного, ежели топить через день.

А жалованье я взял на двор.

— Двое моих станут ходить сюда за мой счёт, — сказал я. — Три месяца. После этого вы поглядите на числа и сами решите, просить ли статью.

Смотритель поглядел на меня подозрительно.

— За свой счёт?

— За свой.

— А если через три месяца я решу, что не надо?

— Тогда я приду к вам с листом и спрошу, отчего в декабре у нас в палатах было столько-то заразных, а в июне столько-то. И тогда решать станете не вы.

Он задумался.

— Складно поёте, — проворчал смотритель. — Ох, складно. Который раз уж меня этим берёте.

— Значит, работает моя тактика, — усмехнулся я.

Со сметой мы кончили, и тут же уперлись в другое.

— Комната под рухлядь, — сказал Фома Игнатьевич и посуровел. — Вот тут, батюшка, извольте без меня. Там имущество.

— Какое имущество, Фома Игнатьевич? Там с прошлого года лежит сломанная кровать, три дырявых таза и ломаные носилки, которые я сам же и велел заменить.

— Казённое, — отрезал он.

— А казённое мы с вами нынче перепишем и половину спишем по форме. Бумагу составит мой стряпчий Порфирий Саввич, подпишет Робек, и будет оно не казённое, а никакое.

Смотритель молчал, и я видел, что дело не в тазах.

Тогда я зашёл иначе, потому что знал за ним одну слабость, и это была вовсе не жадность.

— Фома Игнатьевич. Вы мне скажите, в столице такое отделение где-нибудь есть?

— Нигде нету, — буркнул он.

— Ни в Обуховской? Ни в военном госпитале?

— Нигде, — повторил он и поднял на меня глаза, и в них появилось то, чего я ждал.

— Вот и я говорю. А когда в правлении станут читать ведомость, там будет стоять, что смотритель Мариинской первым в столице завёл при больнице приёмное отделение. Своим хозяйством, без новой статьи.

Фома Игнатьевич помолчал, а потом улыбнулся во весь рот и полез за ключами.

— Пойдёмте глядеть вашу рухлядь, — сказал он. — Меня, батюшка, в прошлый раз после нашего уговора хвалили. Почётную грамоту выписали, детям теперь показываю. Пущай вторая будет!

Работу начали через три дня.

Кологривов, узнав об этом от меня, немедленно явился и объявил, что осматривать поступающих станет и он и что ему на это не нужно ни статьи, ни жалованья, нужно единственно, чтобы его не подымали раньше семи.

Мейер сам вычертил лист поступающих, причём графы придумал настолько толково, что я велел Штоссу их перенять.

Плетнёв гонял сиделок.

А я стоял в бывшей швейцарской, глядел, как из неё выносят рухлядь, и думал, что беда, случившаяся в дальнем крыле, превратила мою старую сортировку у дверей в настоящий приёмный порядок.

С Тарусовым мы уговорились на пятницу. Этот мой таинственный друг из торгового дома снова назначил встречу. И я не знал, чего ждать.

Помощи от него или подставы — этого я по-прежнему не знал.

Записку он прислал на той же плотной бумаге, тем же ровным почерком, и в ней стояло место и час. Трактир на Мойке, в семь пополудни, и просьба быть одному.

Приехал я в трактир загодя, за четверть часа до срока.

Просидел до половины девятого.

Он не пришёл.

Я прождал ещё полчаса, расспросил полового, не спрашивал ли кто господина лекаря, и уехал ни с чем, и всю дорогу гадал, что это значит. Испугался, передумал? Или вовсе меня предал? Да, возможно, его перекупили, и тогда мне надо пересчитывать всё заново.

Ночь я спал скверно.

А наутро поехал в Мариинскую, потому что в моём приёмном отделении второй день ставили перегородку, и глядеть надо было самому.

Плетнёв перехватил меня у самых дверей.

— Михайло Алексеевич, тут такое дело. У нас со вчерашнего вечера господин лежит.

— Какой господин?

— Да вот в том и дело, что господин. — Плетнёв понизил голос. — Приехал вчера в десятом часу, сам, на извозчике. Я ему толкую: сударь, больница для бедных, вам не сюда, вам к вашему лекарю. А он вцепился в меня и просится, изо всех сил просится. Говорит, никуда не поеду,