Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Я взял.

Разбор был длинный, страницы на три, и первые две с половиной я читал с удовольствием, потому что хвалили меня по делу и со знанием. Хвалили ясность изложения. Хвалили порядок глав. Отдельно хвалили таблицы и писали, что рисунки в сём сочинении отличаются точностью, редкою в русских изданиях.

А в самом конце, последним абзацем, стояло вот что.

«Не можем, впрочем, не заметить, что похвальное стремление к точности завело почтенного сочинителя далее, нежели дозволяет приличие. В предисловии означено имя девицы Б., трудами коей исполнены таблицы. Не входя в обсуждение дарований сей особы, заметим единственно, что место девицы не в анатомическом кабинете и не под пером в учёном сочинении, но при матери. Сочинителю, столь заботящемуся о здравии телесном, следовало бы иметь попечение и о добром имени тех, кого он вовлекает в свои труды».

Подписано было двумя буквами.

Я перечитал это и положил журнал на стол. Одна лишь мысль в моей голове возникла. И мысль была ругательная. Только на этот раз я не стал списывать на местные нравы и традиции.

Всё было сделано с умом. Настю никто не должен был осудить. Мы ведь это продумали. Был о том разговор.

В гостиной стояла тишина.

— Ну⁈ — не выдержал барон. — Что скажешь?

— Кто это писал? — сухо спросил я.

— А чёрт его знает, кто! Буквы одни! — Он грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки. — Я нынче же еду в редакцию и спрашиваю, кто таков, и ежели он дворянин, то я ему…

— Пётр Кузьмич.

— Что⁈

— Сядьте.

Он сел, потому что не привык, чтобы я говорил таким голосом.

Я перевёл взгляд на Дарью Гавриловну.

Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и за всё это время не сказала мне ни слова. И молчание её было хуже баронова крика, потому что она сидела и просчитывала вперёд, как просчитывает всякая мать, у которой дочери семнадцать лет и впереди сватовство.

Я слишком хорошо понимал, что она сейчас считает.

Такая строка, я знал, в журнале не остаётся. Она уходит в гостиные и живёт там своей жизнью, обрастая подробностями. Через месяц будут говорить уже не «девица Б. рисовала таблицы», а «та самая, что у лекаря Салтыкова в анатомическом кабинете сидела». И всякая маменька, у которой сын на выданье, эту фразу запомнит.

А потом в гостиную вошла Настя.

Она вошла спокойно, и по тому, как она вошла, я понял, что она уже читала.

— Что, — сказала она, — семейный совет?

— Настасья Петровна…

— Я читала. — Она пожала плечами и села, и села так же прямо, как мать. — Мне всё равно.

— Настя, — сказала Дарья Гавриловна.

— Всё равно, маменька. — Настя расправила платье на коленях. — Там ведь не написано, что рисунки дурны. Там написано, что я девица. С этим я, извините, ничего поделать не могу.

Она сказала это ровно и даже весело, и я опустил глаза на её руки.

Пальцы у неё были сцеплены так, что побелели костяшки.

И вот тут я почувствовал, как меня начал заполнять холод. Не горячая ярость, но холодная. Особенная.

Я знал за собой эту особенность обеих моих жизней. Когда меня бьют по самолюбию, я злюсь, шумлю и наговариваю лишнего. А когда бьют по тем, кто за мной, во мне делается пусто и ясно, и я начинаю планировать.

Планировал я недолго.

Ответить в журнале мне нельзя. Всякий ответ повторит обвинение и даст ему вторую жизнь, и завтра об этом станут говорить те, кто нынче не читал. Это первое, и это отсекает половину того, что предложил бы барон.

Ехать бить морды тоже нельзя. Это уж совсем глупо, тем более что я дворянин. Да и дела тут так не решаются.

Значит, бить надо иначе.

А надо мне сделать так, чтобы через месяц слово «девица Б.» в этом городе произносили с почтением, а не с усмешкой, и чтобы произносили его люди, которых этот журнал побоится задеть.

Как это сделать, я в ту минуту ещё не знал.

Зато я знал другое.

Я оглядел Настю с её побелевшими костяшками, прямую спину Дарьи Гавриловны и багрового барона.

— Настасья Петровна, — сказал я. — Вы позволите мне одну вещь?

— Какую?

— Заняться этим самому. И не спрашивать вас, покуда не сделаю.

Она поглядела на меня.

— А что вы намерены делать?

— Вы это очень скоро узнаете.

Вот тут план и сложился. И откладывать его я не собирался.

Глава 7

— Займусь сам, — повторил я, потому что Настя не ответила, а смотрела на меня.

Барон шумно выдохнул.

— Займёшься, — сказал он. — Похвально. А как? В редакцию поедешь? Так я тебе сразу скажу, они там все трусы, они тебе поклонятся, а назавтра напечатают, что лекарь Салтыков ездил грозиться.

— В редакцию я не поеду.

— Ответ напишешь?

— И ответа писать не стану.

— Так что ж тогда⁈ — Пётр Кузьмич развёл руками так, что едва не смахнул чашку. — Через кого ты это сделаешь, скажи на милость?

Я подумал секунду, выбирая, говорить ли вслух, и решил, что при этих людях скрывать мне нечего.

— Через государыню. Через нашу императрицу.

В гостиной стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на камине.

Барон открыл рот, закрыл и оглянулся на Дарью Гавриловну, ища у неё подтверждения, что он меня не ослышался.

— Михайло, — проговорил он наконец осторожно, как говорят с больным. — Ты, может, приляг? Ты ведь три ночи не спал у своего отравленного.

— Я здоров, Пётр Кузьмич.

— Через государыню, — повторил барон и покачал головой. — Он через государыню. Дарья Гавриловна, вы слышите?

— Слышу, — сказала баронесса.

Она одна за всё это время не пошевелилась и глядела на меня так, как глядят на человека, которого пытаются понять, а не осудить.

Настя смотрела во все глаза.

— И как же вы это сделаете? — тихо спросила она.

— Увидите, Настасья Петровна.

Больше я ничего не сказал, и расспрашивать меня не стали, хотя барон весь вечер косился, явно ожидая, что я вот-вот начну заговариваться.

К Хотяинцевой я поехал наутро и повёз с собой Настины оригиналы.

Все таблицы, до