Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Шпионы, значит, завелись.

Я сидел и глядел на старика, и складывалось у меня в голове то, что понимал уже не раз, только теперь с новой стороны.

Про аптекаря с Гороховой я знал давно. Знал, что он заодно с Красовским и Ренаром, что это они варили мою соль на моём же краденом кубе и продавали на Лиговке под кривой печатью. Знал со слов Устина, что раз в месяц за укладкой в аптеку приходит слуга из того самого дома и сам несёт её обратно, а вовсе не приказчик. Функ торгует, а деньги уходят наверх.

Одного я не знал до сего вечера.

Что Функ не только торгует и не только разносит обо мне слухи через знакомых лекарей. Что у него при себе есть человек, которого Егорыч уже несколько дней видит у булочной на Литейной и ходит за мной следом. И докладывает ему, а он, надо полагать, дальше, по той же дороге, по которой идут деньги.

Лавочник, как я его полагал, оказался глазами.

— Егорыч, — сказал я. — Ты молодец.

— Знаю, барин, — невозмутимо ответил старик. — Дальше что прикажете?

— Дальше ходи за ним, как ходил. Ничего не делай. Только гляди, кто ещё туда стучит.

Он кивнул, поднялся и ушёл, а я остался сидеть и складывать.

Складывал я долго, и в конце концов меня отвлекли.

Постучала Матрёна и внесла письмо на подносе.

— Вам, барин. И барину с барыней. Посыльный принёс, в ливрее.

Приглашение.

Плотная бумага с золотым обрезом, печатные буквы с завитками, и под ними писано от руки, как я разглядел. Покорнейше просят пожаловать на бал в последний четверг апреля, по случаю возобновления сезона. Барона Петра Кузьмича Бутурлина с супругой. Лекаря Михайлу Алексеевича Салтыкова.

И отдельной строкой, особо, выведенной тщательнее прочих, стояло вот что.

«Девицу Анастасию Петровну Бутурлину, в особенности».

Я опустил глаза к подписи.

Хозяина дома я не знал, фамилия ничего мне не говорила. Действительный статский советник. Пётр Зиновьевич Засекин.

П. З.

Я медленно встал, подошёл к столу, на котором лежал тот самый журнал с разбором, и раскрыл его на последней странице.

Под последним абзацем, тем самым, где говорилось, что место девицы при матери, стояли знакомые мне две буквы.

П. З.

Что же это получается? Нас зовёт на бал человек… который пытался очернить Настю?

Вот теперь следовало подумать как следует. Ехать к человеку, который только что ударил по Насте, мне хотелось меньше всего.

Но отказаться — значило отступить.

Значит, поедем.

Глава 8

И я решил ехать.

Отказ Засекин счёл бы бегством и завтра же рассказал бы о нём по меньшей мере в трёх гостиных. А мне к тому же хотелось увидеть человека, который так изящно вытер ноги о девушку и подписался двумя буквами.

За ужином у Бутурлиных я положил приглашение на стол и рассказал, кто такой П. З.

Барон побагровел.

— К этому⁈ — Пётр Кузьмич отодвинул тарелку. — Ногой не ступлю! Я ему, мерзавцу, не бал, я ему секундантов пришлю!

— Пётр Кузьмич, дуэли нынче запрещены, а вам запрещено волноваться. Я ваше сердце слушаю и знаю.

— Так что ж, прикажешь ехать и кланяться⁈

— Прикажу ехать и глядеть ему в глаза.

Дарья Гавриловна молчала и вертела в пальцах приглашение, разглядывая строку, выведенную особо. Она думала, и я видел, как именно она думает. Прощать обиду или нет — её сейчас не занимало. Её занимало, что скажут, если мы не поедем.

И тут заговорила Настя.

— Я поеду.

Все повернулись к ней.

— Настенька…

— Я поеду, маменька. — Она сидела прямо, и голос у неё был ровный. — Он написал, что моё место при вас. Вот я и буду при вас. На его же балу. Пусть глядит.

Барон открыл рот и закрыл.

Я смотрел на неё и думал, что это первое взрослое решение, которое она приняла при мне, и приняла его сама, и что оно правильное.

А на другой день к Бутурлиным приехала Хотяинцева.

Приехала сама, что с её сердцем было событием, поднялась по лестнице медленно, как я велел, и села в гостиной с видом человека, который привёз новость и намерен насладиться каждым её словом.

— Ну, — сказала она. — Я была в Павловске.

Дарья Гавриловна послала за Настей.

— Государыня глядела таблицы, — начала Анна Гавриловна, когда та вошла, — долго. Я, признаться, не ждала, что так долго. Руку с жилами разглядывала в лорнет. Спросила, кто рисовал. Я сказала. Спросила, сколько лет. Я сказала. Спросила, сама ли или под рукой учителя. Я сказала, что сама, а лекарь Салтыков лишь объяснял, что где лежит.

Настя стояла у двери, и лицо у неё было белое.

— А после, — продолжала Хотяинцева, — я прочла ей последний абзац из журнала. Вслух.

— И что государыня? — тихо спросила Дарья Гавриловна.

— Государыня ничего не сказала. — Анна Гавриловна улыбнулась. — Она велела отдать таблицы в Смольный. Показать воспитанницам. Как образец того, чему может выучиться девица, ежели у неё есть дарование и ей не мешают. — В гостиной стало очень тихо. — И сказала это при трёх фрейлинах и при статс-даме, — докончила Хотяинцева. — А статс-дама, сударыня, в тот же вечер обедала у Голицыных. Через три дня про это знал весь двор. Через неделю будет знать весь город.

Барон, стоявший у окна, медленно повернулся.

— Так вот отчего он нас позвал, — проговорил он.

— Вот отчего, Пётр Кузьмич. Он понял, кого задел. И теперь ему очень страшно.

Настя всё стояла у двери, и я видел, как у неё дрожат губы и как она изо всех сил пытается сдержать дрожь.

— Анна Гавриловна, — сказала она наконец. — А таблицы мне вернут?

Хотяинцева засмеялась так, что закашлялась, и я уже шагнул к ней, но она отмахнулась.

— Вернут, голубушка. Снимут списки и вернут. Государыня такое не ворует, она такое сама заказывает.

* * *

Засекин жил на Большой Морской, в доме, который, судя по всему, стоил ему дороже, чем он мог себе позволить.

Балы в этом городе, как я успел узнать, устраивает не всякий. Закона на то нет никакого, зато нужны деньги и положение — и того и другого немало.

Прежде всего, по моим наблюдениям, нужна зала. Не гостиная, где можно поставить