Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Вместе они значили одно из двух.

Либо Вышеславцев оказался быстрее всех. Увидел, что девушка, которую его люди хотели унизить, вдруг поднята на недосягаемую высоту, и тут же повернул всё в свою пользу. Раз унизить не вышло, надо взять. И взять ту, что живёт в доме, где я провожу половину жизни, а отнюдь не кого попало.

Либо, что было куда хуже, по моему разумению, всё это было задумано с самого начала. Сперва опозорить девушку. Потом дать ей подняться. А когда семья ослеплена радостью, прислать жениха, которому невозможно отказать.

В обоих случаях итог выходил один. Человек, которого я не видел в лицо и которого назвал мне перед смертью Красовский, входил к Бутурлиным. Туда, где я жил, где лежали мои бумаги, где был барон, которого его люди уже пытались отравить наперстянкой через истопника.

Сани тряхнуло на выбоине, и я очнулся.

Теперь главное.

Сказать правду Бутурлиным я не мог. Совсем.

Доказательств у меня не нашлось бы ни одного. Слово Красовского, сказанное мне с глазу на глаз, умерло вместе с ним. Истопник сидел, дело о нём стояло. Засекин не назвал имени. А сказать барону, что жених его дочери приходится племянником убийце, не имея на руках ни единой бумаги, значило выглядеть ровно тем, кем я, признаться, и был в эту минуту. Человеком, которому невыносимо, что Настю отдают другому.

Мне бы не поверили. Хуже того, поверили бы в другое.

И ещё хуже. Рассказав, что я знаю о Вышеславцеве, я показал бы ему свои карты. Покуда он полагает, что лекарь Салтыков ничего не понимает, я жив и свободен.

Значит, говорить нельзя. Значит, надо знать.

Знать же мне требовалось одно. Кто такой Кирилл Андреевич Ладомирский. Знает ли он, чем на самом деле занимается его дядя. Искренен он или его ведут. Это решало всё, потому что с невинным человеком воюют иначе, чем с орудием.

Камер-юнкер, служит в Коллегии иностранных дел.

Там же служит Аполлон Гаврилович Жадовский.

Но прежде Жадовского у меня была больница, и в ней стояла пятница после бала.

Приёмное отделение встретило меня очередью, какой я там ещё не видел.

— Что это? — спросил я Плетнёва. — Мор?

— Пасха, Михайло Алексеевич, — мрачно ответил тот. — Животы.

Я понял сразу и чуть не засмеялся, хотя смешного тут было мало.

Семь недель Великого поста. Семь недель капусты, редьки, грибов, постного масла и хлеба. А потом Светлое воскресенье, и весь православный город разом садится за стол, на котором стоят крашеные яйца десятками, творожная пасха на сливках, куличи на двадцати желтках, окорок, сало, жареный гусь.

И желчный пузырь, отвыкший за пост от жира, получает на себя всё это сразу.

В моём веке это знает всякий хирург, дежуривший после Пасхи. Здесь этого не знает никто, потому что никто не считал.

Большая часть очереди, на мой взгляд, была пустяковой. Животы, изжога, тяжесть, понос. Этих быстро разбирали Терентий с учениками. Травяной отвар, сутки поста, теперь уже лекарского вместо церковного, и домой.

А потом Терентий позвал меня к третьей лавке.

Там передо мной сидела купчиха, дородная, лет пятидесяти, в дорогом платке, согнувшись и держась за правый бок обеими руками.

— Где болит, матушка?

— Тут, батюшка, — простонала она. — Под рёбрами. И в спину отдаёт.

— Покажи куда.

Она показала, и показала правильно. Под правую лопатку и выше, к плечу.

— Когда началось?

— Во вторник ночью. После обеда. Мы, батюшка, сорок дней постились, а во вторник у свата были, так я и позволила себе.

— Что ела?

Она перечислила, и список этот я не стану приводить целиком. Скажу лишь, что свиной рулет, сливочная пасха и жирная уха были далеко не самой тяжёлой частью угощения.

— Рвало?

— Три раза. Желчью горькой.

Я уложил её на лавку и положил ладонь под правое подреберье.

Она вскрикнула ровно в той точке, где под краем печени сидит желчный пузырь. Я попросил её вдохнуть глубоко, держа пальцы там же, и на середине вдоха она оборвала дыхание и охнула, потому что пузырь, опускаясь с печенью, наткнулся на мои пальцы.

Белки у неё отливали желтизной, едва заметной, но я её видел.

— Кологривов пиявок велит, — сообщил мне Плетнёв вполголоса. — Шесть штук на бок.

— Кологривову скажи, что это не кровь, а камень.

— Как камень?

— Так. — Я выпрямился. — В пузыре, где печень держит желчь, у неё камни. Может, давно. Покуда она постилась, пузырь спал и не трогал их. А как она наелась жирного, он проснулся и начал сжиматься, выталкивая жёлчь в проток. Заодно погнал туда и камень. Оттого и боль, и рвота, и желтизна.

— А пиявки?

— А пиявки, Алексей Иванович, камня не вытянут.

Кологривов, разумеется, явился сам через четверть часа, и с банкой.

— Сударь. Я сорок пять лет ставлю пиявки на печёночный бок и сорок пять лет больным от них легчает.

— Легчает, Ефрем Данилыч. Оттого, что пиявка сосёт кровь, а человек, у которого отняли кровь, слабеет и меньше мечется. Боль от этого тише не делается, разве что становится тише он сам.

— А ежели камень, как вы говорите, так откуда вы его видите? Вы сквозь брюхо глядите?

— Глядеть не гляжу. Щупаю. Дайте руку.

Я положил его пальцы туда же, под правое ребро, и велел купчихе вдохнуть. На середине вдоха она охнула, а Кологривов замер.

— Слыхали? Она на вдохе обрывает, потому что пузырь опускается и садится вам на пальцы. Так болит одно место во всём животе.

Старик постоял, держа руку, потом медленно убрал её и спрятал банку за спину.

— Пиявок не надо, — сказал он Плетнёву сердито. — Слышишь? Лекарь говорит, не надо. А я говорю, запиши эту штуку со вдохом, я её завтра на своих проверю.

Лечил я так, как лечат это в моём веке, когда резать не надо. Здесь же резать нельзя вовсе.

Назначил голод. Сутки ничего, кроме тёплой воды и слабого чаю. Покой. Тепло на бок, сухое, покуда нет жара, а ежели жар пойдёт, то тепло долой. И капли белладонны, которые Лемке держит для глазных лекарей, малыми дозами, потому что белладонна снимает спазм с гладкой мышцы, а пузырь и проток состоят из неё.

— Батюшка, а после чего есть-то? — простонала купчиха.

— Кашу на