Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Купчиха заплакала.

К вечеру боль у неё отпустила, желтизна стала меньше, и камень, я полагал, проскочил сам.

А Николай Мироныч явился в приёмное собственной персоной ко мне на прибор и был мрачнее тучи.

— Ну, — сказал он, садясь и засучивая рукав. — Меряйте. Только вот что, лекарь, я вам честно скажу, покуда вы не намеряли. Я разговелся.

— Как разговелся?

— По-купечески. — Он вздохнул. — Семь недель вашу кашу ел, и пост вдобавок, так я на Светлое себе позволил. Окорок. Икра. Наливочки три рюмки. Ну, может, пять.

Я надел ему рукав и кивнул Терентию.

Ртуть пошла вверх и встала выше той черты, где стояла в прошлый раз. Не намного. Но выше.

Николай Мироныч глядел на неё, не мигая.

— Это что ж, — медленно сказал он. — Это она от окорока?

— От окорока, от икры и от пяти рюмок.

Купец посидел молча. Потом перекрестился на ртуть, как крестятся на икону.

— Лекарь, — сказал он. — Я вам вот что скажу. Попу я, грешный человек, иной раз и соврать могу. А этой вашей штуке не соврёшь.

* * *

К Жадовскому я поехал тем же вечером без предупреждения.

Он принял меня в том же кабинете, где книг было больше, чем мебели, в халате поверх рубашки, с пером за ухом, и поглядел на меня так, как глядит натуралист на жука, который сам заполз к нему в коробку.

— Салтыков, — сказал он с наслаждением. — Незваный. Вечером. Садитесь, садитесь, я вас не отпущу, покуда не узнаю, что стряслось.

— Ничего не стряслось, Аполлон Гаврилович.

— Прелестно. Когда у человека ничего не стряслось, он ко мне не ездит. — Жадовский уселся напротив и сложил руки на колене. — Ну-с? Не говорите, я сам. Вы у Засекина на балу были. Вас там видели. И вашу рисовальщицу видели, и видели, с кем она танцевала вальс. Три раза, между прочим, к ней подходил. Я всё знаю, Салтыков, у меня в том доме три кузины.

Вот так. Не успел я раскрыть рта, а он уже нащупал нитку.

— Вы хотели узнать о нём, — продолжал Жадовский, сияя. — О Ладомирском. Угадал?

— Угадали.

— А зачем, я тоже угадаю. Хотите?

— Не хочу.

— А я всё-таки угадаю, — сказал он ещё радостнее. — Я, знаете, люблю, когда человек сам себе отвечает, выходит убедительнее. Так вот, Салтыков, ответьте-ка мне сами. Отчего лекарю, у которого больница, двор, школа и половина города в больных, вдруг среди недели понадобился камер-юнкер, которого он видел один раз в жизни и то издали?

Он ждал, откинувшись в кресле, и глаза у него смеялись.

Я понимал, куда он ведёт. Он вёл к Насте и довёл бы меня до неё в три вопроса, как когда-то довёл до сожжённых лионских архивов. И завтра об этом знала бы половина его гостиных. Не со зла. Просто потому, что ему нравилось распутывать людей ради забавы.

А я пришёл не затем, чтобы надо мной потешались.

— Аполлон Гаврилович, — сказал я. — Вы любите, когда человек сам себе отвечает. Давайте я вам тоже задам вопрос, и вы ответите сами.

Жадовский поднял бровь.

— Извольте.

— Месяц назад вы вошли в трактир у Сенной и увидели меня за одним столом с человеком. Вы его знали и назвали по имени. Помните?

Улыбка у него стала чуть уже.

— Тарусов. Помню, конечно. Презанятный вышел вечер.

— Кому вы после рассказали об этом вечере?

Он помолчал.

— Да разве упомнишь, — сказал он легко. — За обедом, может, у кого-нибудь. Лекарь Салтыков в извозчичьем трактире с поверенным, который обедает у консула. Это же анекдот, Салтыков, это прелесть что такое…

— Через три недели после этого анекдота, — сказал я ровно, — Тарусову на обеде подали вино из отдельного графина. Он его не выпил, но было и другое… Он выжил. Едва-едва.

В кабинете стало тихо.

Жадовский сидел неподвижно, и перо у него за ухом вдруг показалось нелепым.

— Никто, кроме вас, не видел нас тогда вместе, — прибавил я. — Он мне это сказал сам. Я вас не виню, Аполлон Гаврилович, вы не хотели дурного. Вы рассказали занятную историю. Только такие истории в этом городе иной раз кончаются мышьяком.

Он медленно снял перо и положил его на стол.

— Вы мне сейчас сказали, что меня использовали, — проговорил он наконец, и голос у него был другой, без всякой насмешки. — Что я, как дурак, донёс кому-то, куда полагалось, и даже не заметил.

— Я вам сказал, что так случилось.

— Нет, Салтыков. — Жадовский поднялся и прошёлся по кабинету. — Вы мне сказали именно это. Я столько лет служу по иностранной части и горжусь тем, что никто и никогда не вытянул из меня ни слова по делу… Меня использовали за обедом, как болтливую девицу? — Он остановился у окна спиной ко мне. — Кому я рассказывал? Постойте…

Он думал долго, и я не мешал.

— У Засекиных, — сказал он наконец глухо. — На Благовещенье, за постным обедом. Там за столом сидело человек двадцать.

У Засекиных.

Я промолчал, хотя у меня внутри всё медленно встало на место. Засекин, которому за обедом подсказали строку про Настю. Засекин, у которого за столом рассказали про Тарусова.

Обеды в этом доме оказывались удивительно полезны кое-кому.

Жадовский повернулся ко мне.

— Спрашивайте про Ладомирского, — сказал он. — И не бойтесь. Об этом разговоре не узнает ни одна живая душа, и не потому, что я вас жалею. А потому, что мне впервые за много лет по-настоящему неприятно, и я желаю знать, кто меня так употребил.

— Кто он?

— Кирилл Андреевич. — Жадовский сел обратно, и говорил он теперь сухо, по-деловому, как, должно быть, говорил в присутствии. — Двадцать шесть лет. Служит в нашей коллегии третий год, по азиатской части, и служит, скажу вам честно, хорошо. Умён, знает четыре языка, пишет чисто, не пьёт, не играет, за девицами не бегает. Над ним у нас посмеиваются, что он скучен. Я бы сказал, что он честен, а у нас это одно и то же.

Я слушал и чувствовал, как у меня