Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— это ширма. Имения у мальчика большие, в двух губерниях. Покуда они в опеке, по ним можно гонять что угодно. Покупать через них, продавать через них, долги генеральские туда вписывать, которых отродясь не было. И ни в одной книге это не встанет, потому что опекунские книги проверяют раз в десять лет, и проверяет их, как вы понимаете, кто?

— Дядя.

— Дядя. — Тарусов кивнул. — Мальчику это выгодно не меньше, чем дяде. Может, и больше. Дядя стар, сердце у него, я слыхал, пошаливает. А племянник молод. Всё, что дядя построил, достанется ему, и он это знает.

Я сидел и перекладывал картину.

Жадовский видел Ладомирского в Коллегии. Там перед ним был честный камер-юнкер, скучный до зевоты, который служит по азиатской части, знает четыре языка и пишет чисто. Жадовский видел ровно то, что ему показывали.

А Тарусов видел другого Ладомирского — в кабинете на Сергиевской, где этот скучный камер-юнкер решает, через какой торговый дом пройдут следующие восемнадцать бочек трухи.

Маска, и умная, я это теперь понимал. Честного человека никто не подозревает. Честного человека пускают в дом и отдают за него дочь.

И ещё одно легло на место. Частный дом, куда раз в месяц носили деньги из аптеки Функа, про который мне ещё прошлой зимой говорил Устин. Носила их домашняя прислуга того самого дома, приказчики там были ни при чём. Теперь у безымянного дома появилась улица, а у кабинета — хозяин помоложе.

— Никита Фомич. Он знал про ваш обед на Мойке?

Тарусов помолчал долго.

— Этого я вам не скажу, — проговорил он наконец. — Оттого, что не знаю наверняка, а говорить вам то, чего не знаю, мне нынче дорого стоит. Скажу одно. Старший мой приказчик, тот, что наливал, ходил на Сергиевскую чаще меня. И возвращался всегда довольный.

Я поднялся.

— Благодарю вас.

— Не благодарите. — Тарусов поглядел на меня снизу. — Господин Салтыков. Я слыхал, что его матушка нынче сватает. И слыхал куда.

Я остановился в дверях.

— Откуда?

— Мне приказчик мой младший вчера записку принёс — про дела. И между делом пишет, что в городе говорят. — Он помолчал. — Я вам вот что скажу, раз уж вы меня с того света вытащили. Кирилл Андреевич не женится, ежели это не нужно дяде. А ежели дяде нужно, он женится хоть на кухарке. И будет с ней ласков. И она до смерти не узнает, за кем была.

* * *

Ладомирские приехали в воскресенье в третьем часу.

Софья Павловна оказалась именно такой, какой мне её описал Жадовский. Добрая, пухлая, в лиловом, говорившая без передышки и в сыне души не чающая. Она расцеловалась с Дарьей Гавриловной, как с родной, похвалила дом, похвалила обои, похвалила Митю с Николенькой, которых по такому случаю умыли и вывели в гостиную, и через четверть часа знала про всех Бутурлиных больше, чем я узнал за полтора года.

Кирилл Андреевич был безупречен.

Он поцеловал руку баронессе, почтительно поговорил при мне с бароном о войне и о Данциге, с Митей о лапте, и ни разу не поглядел на Настю дольше, чем позволяло приличие. Когда же глядел, взгляд у него был тёплый и чуть робкий, такой, от какого у матерей тают сердца.

Я сидел в углу и смотрел.

И всё время видел я перед собой кабинет на Сергиевской, а вовсе не эту гостиную, где этот робкий молодой человек принимает бумаги у поверенных и говорит, куда и сколько.

Настя держалась превосходно. Пила чай, отвечала, улыбалась, и только я, кажется, видел, что за весь визит она ни разу не взяла в руки чашку, чтобы не звякнуло.

Разговор о здоровье завела сама Софья Павловна.

— А мой Кирюша, — объявила она, когда речь зашла о какой-то общей знакомой, слёгшей в горячке, — за всю жизнь не хворал ни единого дня. Ни единого, Дарья Гавриловна! Ни корью, ни оспой, ни простудой. Лекари к нам в дом дорогу забыли.

— Маменька, — мягко сказал Ладомирский.

— А что? Правда ведь! Здоров, как молодой дуб.

Барон, раскрасневшийся от чая и от удовольствия, вдруг захохотал.

— А вот мы сейчас и проверим! — объявил он. — У нас в доме, Софья Павловна, свой лекарь имеется. Тот самый, про которого весь город толкует. У него трубка такая есть, он в неё сердце слушает и по сердцу, говорят, всё наперёд знает. Михайло! Подтверди-ка, что жених здоров, а то вдруг матушка хвалит понапрасну!

Гостиная засмеялась.

Софья Павловна захлопала в ладоши.

— Ах, прелесть какая! Трубка! Я слыхала, слыхала! И про то, как вы голову мастеру сверлили, весь город говорил! Кирюша, ну уважь, это ж любопытно!

Я поглядел на Ладомирского, ожидая, что он откажется, отшутится, сочтёт за неприличие.

Он не отказался.

Ладомирский улыбнулся мне, развёл руками с видом человека, покорного матушкиной прихоти, и поднялся.

— Извольте, господин Салтыков. Раз уж все того желают.

И вот тут я понял то, чего не понял бы, не поговори я с Тарусовым.

Согласился он слишком охотно. Не потому, что был покорным сыном. Потому, что ему нужно было остаться со мной наедине не меньше, чем мне с ним.

В кабинете барона я затворил дверь.

— Сюртук снимите, Кирилл Андреевич. Жилет расстегните. Садитесь.

Он сел на стул посреди кабинета, в одной рубашке, и глядел на меня с вежливым любопытством.

Я делал всё, как делаю всегда.

Пульс на запястье — семьдесят два удара в минуту, ровный, полный, хорошего наполнения. Язык чистый. Белки белые. Лимфатических узлов на шее не прощупывается. Руки тёплые, сухие, ни дрожи, ни пота.

Я взял трубку и приложил к его груди.

В трубке сердце билось ровно и сильно. Первый тон ясный, второй чистый, никакого шума, никакого хлопанья, никаких лишних шагов. Сердце молодого, здорового, спокойного человека.

Лёгкие тоже чистые. Ни хрипа, ни сырости.

Софья Павловна не врала. Её Кирюша был здоров, как молодой дуб.

Я передвинул трубку чуть левее, к верхушке сердца, туда, где тоны слышнее всего, и сказал между делом, тем голосом, каким лекари говорят о пустяках, чтобы отвлечь больного.

— Вы, Кирилл Андреевич, служите по иностранной части. Там, верно, и с торговыми людьми дело иметь приходится. Не знавали такого, Тарусова? Никиту Фомича?

Лицо у него не дрогнуло.

Ни одна жилка. Он даже чуть наморщил лоб, делая вид, что припоминает, и чуть пожал плечами.