Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Барон поставил чашку на блюдце.

— Опеку? Позвольте, Софья Павловна. Кирилл Андреевич давно не отрок. Отчего ж опека?

— Долги, — вздохнула она. — Андрей долгов наделал, царствие ему небесное, а Лёвушка теперь разбирает. Я в этом, Пётр Кузьмич, ничего не смыслю, у меня от цифири голова болит.

Я заметил, что на слове «долги» Дарья Гавриловна поставила чайник мимо подставки, и по скатерти поползло тёмное пятно. Настя молча подложила салфетку.

— Пустяки, Пётр Кузьмич, — улыбнулся Ладомирский. — К осени дядюшка всё сведёт. Там больше бумаги, чем дела.

Отлично. Я вывел разговор именно туда, куда и планировал.

Первый визит жениха с матушкой здесь зовут смотринами. Потом сговор, а к нему обе стороны готовят бумаги. Дочь отдают за человека вместе с его имением, и отец вправе знать, что это за имение. Так сватаются купцы и князья, и ни один жених на такое не обижается, если ему нечего прятать.

— Пётр Кузьмич, — спросил я, — а бумаги к сговору вы когда думаете сводить?

— Какие ещё бумаги? — не понял барон.

— Обыкновенные. С вашей стороны роспись приданого, с той стороны — опись имений. Отчего бы стряпчим не свести всё загодя, до сговора? И Софье Павловне покойнее, и вам. Порфирий Саввич наш сорок лет в бумагах, он такие книги читает, как я пульс.

Барон хлопнул себя по колену так, что звякнули чашки.

— Дело говорит! Софья Павловна, так и порешим. Дочь, чай, не на ярмарку везём. В дом отдаём! Пускай стряпчие сведут, как у людей положено.

— Пётр Кузьмич, — тихо сказала Дарья Гавриловна, — при гостях ли о бумагах…

— При гостях оно честнее, Дарья Гавриловна, — отрезал барон и подмигнул мне.

Теперь всё решал ответ Софьи Павловны, и она меня не подвела.

— Да хоть завтра! — обрадовалась она. — Лёвушка всё покажет, у него всё по полочкам, как в аптеке! Кирюша, ты ведь скажешь дядюшке? Он любит, когда его за порядок хвалят.

Улыбался Ладомирский превосходно, только перчатку в левой руке скрутил в тугой жгут, и жилка на виске забилась чаще. Трубка мне больше не требовалась.

— Разумеется, маменька, — сказал он. — Дядюшка будет рад.

Я выдохнул медленно, чтобы никто не заметил, и почувствовал, как отпускает плечи.

В пятницу Тарусов объяснил мне, что опека над имениями Ладомирского есть ширма. Через эти имения гоняют деньги, в них вписывают генеральские долги, которых отродясь не было, и проверяет эти книги сам опекун. Покажет Вышеславцев книги — Порфирий Саввич за неделю найдёт всё, о чём говорил Тарусов. Не покажет — сватовство придётся сворачивать им самим.

Готье назвал бы такое вилкой. Одна фигура бьёт по двум разом, и какую ни уводи, вторую отдашь. Проще говоря, я попросил их показать то, что нельзя показывать.

Ладомирские уехали, когда часы в гостиной пробили пять. В передней Софья Павловна при мне расцеловалась с Дарьей Гавриловной, долго искала свою шаль, нашла её у себя на плечах и засмеялась над собой громче всех.

Ладомирский задержался у двери, натягивая перчатку.

— Вы играете в шахматы, господин Салтыков? — спросил он негромко.

— Скверно. Меня учит француз, и учит терпеливо.

— А я играю хорошо. — Он застегнул перчатку на запястье, пуговку за пуговкой. — До свидания.

— До свидания, Кирилл Андреевич. Кланяйтесь дядюшке. И передайте, что Порфирий Саввич читает быстро.

Он посмотрел на меня одно мгновение, и робости в его глазах не осталось вовсе. Потом вышел.

Настя поднималась по лестнице, когда я обернулся от двери. На третьей ступени она остановилась.

— Михайло Алексеевич. Мне в понедельник отказывать?

— Не придётся, Настасья Петровна.

— Отчего?

— Оттого, что откажут вам. Сами. И вы будете совершенно ни при чём.

Она поглядела на меня сверху, и уголок рта у неё дрогнул. Спрашивать дальше она не стала, повернулась и пошла наверх, придерживая юбку, и на повороте лестницы оглянулась ещё раз.

А я взял шляпу. Ладомирский сказал «хрупкие», а этот человек слов на ветер не бросал. Если он заговорил про особых больных в гостиной у барона, значит, к особым больным уже кто-то шёл.

* * *

Мариинская стоит на той же Литейной, и извозчика я брать не стал. Дошёл быстрым шагом, чувствуя, как от спешки колет в боку, и вошёл в приёмное через главные двери.

Плетнёв дежурил в смотровой. Увидев меня, он поднялся с лавки так поспешно, что задел локтем чернильницу.

— Михайло Алексеевич! А я за вами хотел посылать.

— Что стряслось?

— Около трёх часов у самых ворот человека подобрали. Лежал на мостовой пластом, в чувство не приходил. Сторож с дворником занесли. — Плетнёв поправил чернильницу. — Осмотрел я его, как вы велели. Пульс есть, дышит ровно, а глаз не открывает. Нашатырь под нос совал, не берёт. Кровь пускать я не стал, вас ждал.

— Где он?

— Вон, на дальней лавке. Раз лежит в беспамятстве неведомо отчего, значит, подозрительный, в палату его нельзя. В отдельную тоже нельзя, там Никита Фомич. Вот я и оставил его тут, до вашего слова.

— Вещи его где?

— На подоконнике. Служитель, как снимал с него платье в жарку, всё выложил.

Я подошёл к подоконнику. Там лежали медный крест на гайтане, сорок копеек медью в узелке платка и складной нож с треснутой ручкой. И бумажный пакетик, сложенный вчетверо, какие делают в аптеках под порошки.

— Это откуда?

— В поясе было зашито, — сказал Плетнёв. — Служитель нащупал, подпорол, думал, деньги. А там порошок. Я решил, от живота.

Бумажку я развернул у окна. Порошок оказался белый и тяжёлый и ничем не пах. Такой продают в москательных лавках от крыс, и продают, не спрашивая, кому.

Человека подобрали у ворот той самой больницы, где за одной дверью лежит Тарусов. И случилось это как раз в тот час, когда Ладомирский был у нас в доме и толковал мне про хрупких больных.

А в поясе у больного был зашит мышьяк…

Я сложил бумажку, спрятал её и подошёл к дальней лавке.

Под больничным одеялом лежал мужик лет сорока с клочковатой бородой и дышал так ровно, что ему позавидовал бы всякий спящий. Пульс я насчитал восемьдесят, полный и ровный. Дышал он шестнадцать раз в минуту, и ни храпа, ни задержки в этом дыхании я не услышал. Я