Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— С консилиумом. Лечить вас станет Ефрем Данилыч, он в лекарях дольше, чем я живу на свете. Я постою у окна и буду говорить ему, куда смотреть.

— Боитесь подойти?

— Не боюсь. Не хочу.

Веки его на миг опустились. Немец шагнул было к дивану со своим ланцетом, и Вышеславцев перевёл на него взгляд, не поворачивая головы. Ни одного слова я при этом не услышал. Ланцет лёг в футляр, и немец отступил к стене.

— Ваш купец, я слышал, переехал за Рогатку, — произнёс хозяин. — К отставному поручику, который припадает на правую ногу. Кланяйтесь ему.

Узнал он это меньше чем за сутки, не вставая с дивана.

— Передам. И велю удвоить караул ещё раз.

Я встал у окна, спиной к свету, и заговорил так, как говорю в палате с Плетнёвым.

— Ефрем Данилыч, возьмите мою трубку. Приложите под левый сосок, на два пальца ниже, и считайте удары сердца вслух, целую минуту, по моим часам. А вы, господин лекарь, в ту же минуту считайте жилу на запястье. Про себя.

Кологривов взял трубку, приложил и склонился к ней ухом. Немец, которого, как я узнал после, звали Штраухом, взял хозяина за руку. Я поднял часы.

Считал Кологривов сипло, шевеля губами и загибая пальцы свободной руки, и в тишине я слышал, как хозяйская сестра комкает мокрый платок.

— Сорок восемь, — сказал он наконец.

— Господин лекарь? — обратился я к немцу.

— Сорок два, — ответил Штраух и поднял на меня глаза.

Кологривов отнял трубку и уставился на неё с подозрением.

— Шесть ударов пропало, — проговорил он. — Сердце бьёт, а до руки не доносит.

— Не доносит. Иной удар выходит таким слабым, что жилы не толкнёт. Рвало его? — спросил я.

— С вечера трижды, — всхлипнула Софья Павловна.

— Теперь спросите, каким ему видится огонь свечи.

Спрашивать Кологривову не пришлось.

— Жёлтым, — сказал Вышеславцев. — С венцами. Я вам это, сударь, написал одним словом.

Про жёлтые венцы вокруг свечей в этом городе знали немногие, и откуда узнал про них он, я понимал. Из того самого дела, которое год назад он затеял на Литейной, подослав к бароновым каплям истопника. Штраух побелел. Кологривов, ничего этого не знавший, хмыкнул и полез за табакеркой, на этот раз за своей.

— Наперстянка, — сказал я. — Вы не ошиблись, ваше превосходительство. Худо вам нынче от лишней травы, и сердце её не выносит.

— Я прописывал по десять капель! — вскинулся Штраух.

— Это мы и запишем.

Кологривов пристроил лист на угол стола, отодвинув локтем хозяйские стопы.

— Капли отменить все, — сказал я. — Нынче и впредь, покуда вы сами не велите иначе.

Старик записал крупно.

— Крови не пускать.

— Кровь уже пустили, — сказал Штраух. — Ночью, восемь унций.

— Оттого к утру и стало хуже. Сердцу и так нечем толкать, а вы убавили то, что оно толкает. Рвотного тоже не давать.

— Рвотное выгнало бы яд!

— Выгнало бы, ежели бы капли выпили час назад. Их пили неделями, они давно в крови, и рвота их оттуда не достанет. А сердце, которое уже спотыкается, на рвоте споткнётся крепче.

Кологривов перестал писать.

— Сударь, вы всё отменили. Давать-то что?

— Уголь. Берёзовый, толчёный, просеянный сквозь холст. По ложке в воде каждые четыре часа, и так три дня.

— Уголь, — повторил старик. — Покойный Ловиц им водку от сивухи чистил, это я знаю.

— Им и чистил. Трава эта ходит в теле кругом. Из крови в желчь, из желчи в кишку и из кишки опять в кровь. Уголь перехватывает её в кишке и назад не пускает.

— Кругом, — пробормотал Кологривов и записал.

— Дальше отвар кураги с изюмом, сколько станет пить. Лежать пластом и не вставать, судно подавать в постель. Всякий час считать пульс и записывать. Ляжет ниже сорока, дать пятнадцать капель белладонны и слать за вами, Ефрем Данилыч, хоть ночью.

— За мной, — повторил он, покосился на меня поверх листа и больше ничего не сказал.

Двести лет спустя этому больному первым делом смерили бы в крови калий. Здесь его в крови не видит никто. Зато я знал, что после трёх рвот калия в нём наверняка убыло, а при нехватке его наперстянка бьёт по сердцу вдвое злее. Калий есть и у Лемке, в солях, только из склянки его легко лишнего перелить, раз мерить нечем. Курага с изюмом дадут его мягко, сколько тело возьмёт.

— Осталась последняя графа, — сказал я. — Сколько капель принято и кем даны. Пишите со слов того, кто капал.

— По десять дважды в день, — сказал Штраух. — Я прописывал сам.

— Прописывали вы. А капал кто?

Софья Павловна подняла голову от платка.

— Я, Иван Карлович. Кто ж ещё? Я у Лёвушки с поста живу, я ему всё сама… По двадцать капель. А как ему худо сделается, так и по тридцать.

В кабинете стало тихо.

— По двадцать⁈ — Штраух шагнул к ней. — Сударыня, я велел по десять!

— Так Кирюша сказал… — Она растерянно оглянулась на сына. — Кирюша сказал, вы велели прибавлять. Как худо, так прибавлять.

Ладомирский замер у двери, и в лице его ничего не дрогнуло.

— Я ослышался, маменька.

— Втрое ослышались, Кирилл Андреевич, — сказал я от окна.

Вышеславцев повернул голову на подушке и нашёл глазами племянника. Молчал он так долго, что Кологривов перестал сопеть над листом, и я услышал, как в соседней зале бьют часы.

— Выйди, Кирюша, — попросил он.

Ладомирский поклонился дяде, потом матери и вышел неторопливо. Дверь он притворил за собою так, что не щёлкнул замок. Мать всхлипнула ему вслед, а Вышеславцев к сестре даже не повернулся.

Лист мы подписали втроём. Кологривов первым, размашисто, Штраух вторым, мелко и косо, я последним, с пометкой, что при больном находился и советовал, к больному же не прикасался. Графу о каплях Кологривов заполнил со слов сестры больного, список снял тут же, и его я забрал себе. Вышеславцев видел это и промолчал.

— Господа, извольте готовить ваш уголь, — сказал он. — Соня, ступай с ними. А вы, Салтыков, останьтесь.

Я остался