Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

колена, и лечит в нём только корень. Индийские лекари поят им от змеиного укуса уже тысячу лет. Буйных помешанных там отпаивают им же, чтобы те утихли. В середине двадцатого столетия из этого корня добыли первое настоящее лекарство от давления, назвали его резерпином и лечили им потом по всему свету.

У моей бабушки в серванте, в жестяной коробке из-под леденцов, всегда лежал «Адельфан», и в каждой его таблетке сидел тот самый резерпин. Бабушка пила его по половинке, ругала врачей и дожила до девяноста лет.

Действует корень, если объяснять моим здешним больным, просто. В теле есть нервы, которые держат жилы в сжатом кулаке, и чем крепче кулак, тем выше напор. Корень эти нервы успокаивает. Кулак понемногу разжимается, жилы делаются шире, и напор падает. Только падает он медленно, за две, а то и за три недели, и торопить его нельзя.

Лишний корень бьёт по человеку сразу с нескольких сторон. Он закладывает нос и клонит в сон, а пульс от него редеет. Если же давать его долго и много, приходит чёрная тоска, такая, что человек перестаёт вставать с постели. Из-за этой тоски корень в конце концов и отложили, когда нашлись лекарства получше, и было это уже на моей памяти. Здесь лучших не найдётся ещё полтора столетия.

Значит, давать его надо по крупице и всякую неделю мерить напор двумя числами, сверяясь с таблицей Мейера. Выходило, что приборы и таблица понадобились мне как раз для этого, хоть неделю назад я о таком и не думал.

Бед у меня было три, и все три были мне ясны.

Первая сидела в здешних аптеках. «Змеиным корнем» тут зовут совсем другой корень, виргинский, из Америки. Его пьют от лихорадки и от слабости желудка, и он годами, потихоньку губит почки. Двести лет спустя это докажут, а здесь, кроме меня, об этом не знает никто.

Вторая беда была в том, что сарпагандха растёт в Индии, и ни в одной петербургской аптеке я её не видел.

Третьей было время, и про него во всём городе знал я один. Летом государь помирится с Бонапартом. К зиме мы рассоримся с англичанами, и английские корабли перестанут ходить в Кронштадт, а с Персией мы воюем уже не первый год. К зиме закроются все дороги, по которым индийский товар мог бы дойти до Петербурга, кроме одной, самой долгой.

Для начала мне нужно было настоящее имя этого куста в здешних книгах и настоящая картинка. А уж по ней потом можно искать и сам корень.

Записку Кологривова я перечитал ещё раз и ответил на обороте, тут же, при свече.

«Ефрем Данилыч. Дальше будет лекарство. Соли не возвращайте и ждите. С.»

* * *

Утром, до больницы, я зашёл в аптеку к Лемке на Мещанскую.

Адам Васильевич встретил меня за прилавком, в фартуке, с весами в руке, и по моему лицу сразу понял, что пришёл я не за хинной солью.

— Мне нужны все змеиные корни, какие у вас есть, Адам Васильевич, — сказал я. — Все до единого.

— Змеиные? — Лемке поднял брови. — Он у меня один, герр Салтыков. Зато самый лучший.

Он принёс из задней комнаты толстую склянку с притёртой пробкой, поставил передо мной и повернул ярлыком ко мне.

— Radix Serpentariae virginianae, — с удовольствием прочёл Лемке вслух. — Змеевик виргинский. От лихорадки, от гнилой горячки, от слабости желудка. В Российской фармакопее стоит. Его вся Европа двести лет пьёт.

Я вынул пробку и понюхал. Пахло горько, с камфарой. Его я помнил по книгам своего века под русским именем, кирказон, и знал про него то, чего не знала ещё ни одна фармакопея.

— Этот корень я вам советую убрать подальше, — сказал я, закрывая склянку. — Он сушит почки. Медленно, годами, так что на корень никто и не думает.

Уши у Лемке побагровели, а за ними и щёки.

— Двести лет, Михайло Алексеевич! — воскликнул он. — Двести лет его пьют!

— И двести лет у тех, кто пьёт его долго, отказывают почки, — ответил я. — Только пишут про них, что померли от водянки и от старости. Скажите мне лучше, был у вас покупатель, который брал этот корень годами?

Лемке открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его. Я видел, как он вспоминает, и видел ту минуту, когда он вспомнил.

— Советник Кнопф, — проговорил он медленно. — С Садовой. Брал у меня по полфунта каждую осень, от лихорадки. Лет десять брал. — Он снял очки. — Помер позапрошлой зимой. Ноги опухли, и мочи под конец почти не было.

— Вот его и помяните, когда станете продавать этот корень следующему, — сказал я.

Старый аптекарь долго молчал. Потом взял склянку, унёс её в заднюю комнату, и я услышал, как он лезет на лестницу, к самой верхней полке. Вернулся он, вытирая руки о фартук.

— Какой же корень вам нужен? — спросил он тихо.

— Индийский. На родине его зовут сарпагандхой, змеиной травой. Линней у вас есть?

Раувольфией этот куст назовут лет через семьдесят, и искать его под таким именем в нынешних книгах мне было бесполезно. Искать надо было по змее и по Индии.

Линней у Лемке нашёлся, старый, в кожаном переплёте, с пометками самого Лемке на полях, и мы вдвоём склонились над ним у прилавка. Аптекарь водил пальцем по латыни, бормотал по-немецки и через четверть часа остановился.

— Ophioxylon serpentinum, — прочёл он. — Змеиное дерево змеевидное. Растёт в Индии. — Он поднял на меня глаза. — И ссылка на ван Реде, Михайло Алексеевич. На шестой том «Малабарского сада».

— Что это за книга? — спросил я.

— Голландская, про травы Малабарского берега, в двенадцати томах, с гравюрами в целый лист. Её лет сто двадцать назад делали по приказу тамошнего голландского губернатора, и индийские лекари сами показывали голландцам, какая трава от чего. — Лемке протёр очки фартуком. — Я её видел один раз, молодым. В Академии наук, в библиотеке, в Кунсткамере.

Имя было чужое, но второе слово совпадало, и совпадала Индия. Окончательно меня убедила бы картинка.

— Тогда мне нужна Академия, — сказал я. — И нужен человек, который перерисует эту гравюру так, чтобы по рисунку можно было узнать корень в любой лавке.

— Где же вы такого возьмёте? — спросил Лемке.

— Он у меня есть,