Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Лечить вы меня не стали, — проговорил он, когда дверь закрылась.

— Не стал.

— Стало быть, я вам ничего не должен.

— Ничего. Заплатите Ефрему Данилычу, он ехал к вам с обхода.

Веки его снова опустились.

— Сговора не будет, — сказал он. — Барону передайте мои сожаления, книги ему не понадобятся. Родниться с домом, где живёт Салтыков, мне больше неинтересно. — Он помолчал, глядя в потолок. — Я человек терпеливый, сударь.

Про это терпение я уже слышал. В последнюю свою минуту мне сказал о нём Красовский, когда я спросил, что у этого человека на меня.

— Терпение при вашем сердце полезно, — сказал я. — Только капли отныне считайте сами.

Ладомирский ждал меня на площадке лестницы. Ни робости, ни холода в лице у него не осталось, одно внимание, с каким разглядывают доску после проигранной партии.

— Благодарю за урок, господин Салтыков, — сказал он. — Впредь стану считать капли точнее.

Я спустился мимо него, не ответив.

Врагов на Сергиевской у меня теперь было двое.

Ситуация становилась крайне любопытной. Похоже, теперь я знаю, кто отравил Вышеславского.

Его собственный племянник. Возникает вопрос…

А кто же из них на самом деле мой главный враг?

* * *

Наутро Кологривов доложил мне в коридоре Мариинской, что пульс у больного на Сергиевской к ночи поднялся до пятидесяти двух и рвота унялась. Жёлтые венцы, правда, ещё держались. Доложил и прибавил, что за консилиум ему прислали золотом и он со вчерашнего вечера не решит, креститься ему или радоваться.

А в смотровой приёмного меня ждали шесть новых приборов.

Заказал я их ещё на Святой, и три недели мастера работали сами. Аким Фадеич выдул шесть трубок с плавным коленом и перебил при этом, по собственному счёту, всего девять. Винты точил Шамшев, пузыри в холст зашивала всё та же Матрёна и ругалась теперь вшестеро громче. Ртуть я купил у Лемке на свои, чтобы не трогать Штоссову тетрадь, где и так всё сходилось впритык.

Шкалы к новым трубкам Шамшев нарезал на медных линейках по французской мере. В дюймах я не помнил ни одной нормы. В моё время напор писали в миллиметрах ртутного столба, и сто двадцать на восемьдесят я знал назубок. Миллиметр французы ввели лет десять назад, а в нашем дюйме их двадцать пять с четырьмя десятыми, так что Шамшеву я велел разбить десять дюймов на двести пятьдесят четыре доли. Он объявил это блажью и к утру сделал.

Верхнее число я получал с первого же прибора, пальцем на запястье, и купцу его хватило. Таблице нужно было два. В моей памяти всякая строка стояла двумя числами через черту, потому что верхнее показывает, как сильно бьёт сердце, а нижнее, как туго держат жилы кровь между ударами. С одним верхним я видел полчеловека.

Как слушают нижнее, я помнил со студенческой скамьи. Рукав накачивают выше верхнего числа, трубку ставят на сгиб локтя, пониже рукава, и спускают помалу. Покуда рукав давит наглухо, в трубке тихо. Когда напор в нём сделается меньше верхнего, кровь начнёт прорываться в пережатую жилу толчками, и всякий толчок стукнет. А когда рукав перестанет мять жилу вовсе, кровь пойдёт ровно, и стук пропадёт. Знать это я знал. Слышал же его в последний раз студентом, и звук забыл напрочь.

Гаврилу я усадил первым. Тощий и молодой, в первый же день он дал самое низкое число из всех. Терентий взялся за винт. Трубку я приставил к сгибу его локтя, пониже холщового рукава, два пальца другой руки положил ему на запястье и велел крутить.

Ртуть поползла вверх. Пульс под моими пальцами пропал, я велел дать ещё немного, а потом отпускать, по одной доле, медленно.

В трубке сперва было тихо.

Потом стукнуло.

Звук вышел глухой и короткий, как стук ногтем в дальнюю дверь. За ним я услышал второй, за вторым третий, и пошли они ровно, в лад его сердцу.

— Сколько? — спросил я, не поднимая головы.

— Сто пятнадцать, барин.

— Отпускай.

Стук шёл, делался громче, потом глуше, стал мягким, шуршащим и вдруг оборвался. Я послушал ещё несколько ударов и не услышал ничего, кроме собственного дыхания в дереве.

— Сколько?

— Семьдесят.

Лет через сто этот стук услышит здесь же, в Петербурге, русский военный лекарь. Услышит он его детской трубкой, ничуть не лучше моей, и стук назовут его именем. Мне же он достался нынче, в смотровой для бедных, на тощем Гавриле.

К полудню стук у меня слышали все. Мейер слушал трижды и всякий раз снимал очки, хотя слушал ушами. Плетнёв поймал нижнее число с первого раза и ходил после того красный от гордости, а Кузьма, приложив трубку к локтю Гаврилы, уверял, что стучит там, как мышь в подполе.

Потом я придвинул Мейеру чистый лист.

— Чертите, Карл Фёдорович. Пять строк. Слева числа, справа, что они значат.

Мейер, который любит графы, как иные любят пасьянс, взял линейку прежде, чем я договорил.

— Первая, — продолжил я. — Сто двадцать сверху, восемьдесят снизу и всё, что ниже. Ровный напор, как у Гаврилы. Такому ничего не велим, разве что мерить раз в год.

— Ровный, — повторил Мейер, выводя.

— Вторая. До ста сорока на девяносто. Повыше ровного. Соли убавить, мерить раз в полгода. Третья, от ста сорока на девяносто. Первая степень. Соль до щепоти, вина не пить, ходить ногами и мерить всякий месяц.

— Четвёртая, — подсказал Мейер, не поднимая головы.

— От ста шестидесяти на сто. Вторая степень. Всё то же, только строже, и мерить всякую неделю. Пятая, от ста восьмидесяти на сто десять и выше. Третья степень.

— А здесь что писать?

— Пишите, что удар уже за дверью.

Это означало, что ещё немного — и наступит инсульт.

Карл Фёдорович посмотрел на меня поверх очков и написал.

— И внизу мелко, — прибавил я. — Ежели верхнее число стоит в одной строке, а нижнее в другой, судить по худшему.

— Удар за дверью, — повторил Кологривов. Сидел он с утра у стола, мрачный, красный лицом, и тёр висок. — Красиво пишете, сударь. А за дверью-то что?

Я повернулся к ученикам.

— Напор годами бьёт по тонким жилам. Первая беда в голове. Жилка там либо лопнет и зальёт мозг кровью, либо закупорится, и кусок мозга, куда кровь не дойдёт, умрёт.