Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Хворь не выбирают, — сказал барон и потянулся за хлебом. — Подождём, Дарья Гавриловна. Не на пожар.

— Я тётушкам написала, — вздохнула баронесса.

— Напишете ещё раз. Им в радость, им писать не о чем.

Митя перевёл глаза с матери на отца.

— А сговор — это когда пирог дают?

— Когда книги читают, — поправил его Николенька, который, как всегда, слушал внимательнее всех.

Настя не поднимала глаз от чашки, покуда не допила.

Отказывать сегодня никому не пришлось. Сговор отложился с их стороны, тихо и прилично. Я доедал хлеб и ждал. Отсрочку Вышеславцев получил, но проблему книг она не решала.

Ход пришёл через четверть часа.

— Барин, — доложил Гришка, появившись в дверях столовой. — К вам господин Ладомирский. В передней стоит, раздеваться не желает.

Барон отложил хлеб, а я встал и вышел в переднюю.

Ладомирский стоял у самой двери в том же сюртуке, что и вчера, и я сразу увидел, что сюртук этот он с вечера не снимал. Под глазами у него легла синева, и щёки темнели вчерашней щетиной. Маски на нём не было никакой, ни робкой, ни холодной.

— Господин Салтыков. — Голос у него сел. — Дядюшка велел отдать вам. В собственные руки.

Он протянул мне сложенный лист, запечатанный наспех, и оттиск на сургуче вышел кривой.

— Что с ним?

— С ночи худо. Лекарь был, пустил кровь, стало хуже. Он велел звать вас. Только вас.

Я сломал сургуч.

На листе стояло одно слово, выведенное крупно и неровно, рукой, которая с трудом держала перо.

«Наперстянка».

Недавно этой травой едва не убили барона Бутурлина. По приказу человека, который нынче прислал мне это слово.

Да как это возможно? Не мог же он сам себя отравить.

Либо это ловушка, либо…

Либо и моих друзей, и моих врагов травит кто-то другой.

Глава 12

Лист я сложил вдвое и сунул за обшлаг. Ладомирский проводил его глазами.

Лечить человека, по чьему слову травили барона, я не собирался. Но и дать ему умереть от наперстянки не мог, и дело тут было не в одной клятве, которую я давал в другом веке. Умри он сейчас, всё, что он построил, досталось бы вот этому молодому человеку в несвежем сюртуке, и об этом мне ещё в пятницу сказал Тарусов.

Записку он писал с расчётом. Начну я лечить его своими руками, и ежели к ночи он помрёт, завтра весь город скажет, что Салтыков уморил дядю соперника. Откажу, и скажут, что лекарь Салтыков бросил умирать тайного советника, который звал его. Выход из такой западни, впрочем, знает всякий лекарь этого века, и зовётся он консилиумом.

— Поеду я к вашему дяде, — сказал я. — Только не один, Кирилл Андреевич. Со мною поедет Ефрем Данилыч Кологривов, старейший из лекарей Мариинской. Лечить станет он, я буду советовать.

— Дядюшка звал именно вас.

— Дядюшка звал того, кто знает эту траву. Я её знаю и буду при нём в комнате. Щупать же его станут другие руки, и лист консилиума подпишут трое. Иначе не поеду.

Ладомирский помолчал ровно столько, сколько нужно умному человеку, чтобы понять, что торговаться бесполезно.

— Карета у крыльца, — сказал он.

За трубкой я поднялся к себе через ступеньку, а на обратном пути встретил на лестнице Настю и отдал ей склянку с бароновыми каплями. Она взяла её обеими руками, глянула мне за плечо, в переднюю, где ждал Ладомирский, и ничего не спросила.

Кологривова мы взяли в Мариинской прямо с обхода. Слушал он меня в коридоре, держа в руке банку с пиявками, и лицо его вытягивалось с каждым моим словом.

— Консилиум, — повторил он. — У тайного советника. Сударь, меня за всю жизнь ни разу не звали на консилиум к тайному советнику. Позвали, извольте видеть, с обхода и натощак.

— Пиявок не берите.

— Это ещё отчего? — хмыкнул он.

— На месте увидите.

Банку он сунул Плетнёву, нахлобучил шляпу и пошёл к карете раньше меня, ворча, что на старости лет его возят по консилиумам, как чудотворную икону по дворам.

Ладомирский сел против нас и всю дорогу глядел в окно, а я глядел на него.

В воскресенье я, устами барона, попросил у его дяди опекунские книги, которых тот показать не мог, потому что в них сидели как минимум фальшивые векселя Тарусова на сорок тысяч. Тем же вечером я разоблачил в Мариинской их человека, подосланного к Тарусову с мышьяком, а купца увёз за Рогатку. Ночью у Вышеславцева сделалось худо с сердцем, а утром он прислал мне слово, от которого около года назад едва не умер барон Бутурлин.

— Так что за хворь, сударь? — спросил Кологривов.

— Поглядите сами. Я вам скажу только, куда смотреть.

Он хмыкнул и сложил руки на животе.

— Кирилл Андреевич, — сказал я, — кто даёт дядюшке капли?

— Маменька, — ответил Ладомирский, не отрываясь от окна. — По десять, как лекарь велел.

— С каких пор?

— С поста.

Ответ я запомнил. Проверить его было у кого.

Дом на Сергиевской выходил на улицу тремя этажами, и балов в нём, как и говорил Жадовский, не давали. Зато здесь обедали. В растворённые двери залы я увидел длинный стол на двадцать кувертов, затянутый сукном, и голые простенки, где у любого другого хозяина висели бы зеркала.

Вышеславцева я нашёл в кабинете, на кожаном диване, под стёганым одеялом. Папки на столе возле него лежали стопками, угол к углу, а спальня за приоткрытой дверью стояла пустая. Даже больной, он лёг там, куда носят бумаги.

Был он крупный, с тяжёлым подбородком, и даже лёжа занимал собою полкомнаты. Лицо у него было серое, с желтизной у крыльев носа, губы обметало. На сгибе локтя белела свежая повязка, в углу стоял таз, прикрытый полотенцем, и от таза тянуло кислым. Жила на шее вздрагивала редко и неровно, и видел я это от самой двери.

У изголовья дежурил немец в чёрном сюртуке с раскрытым ланцетом в пальцах, а в креслах подле дивана сидела Софья Павловна, красная от слёз, и при виде меня всплеснула руками.

— Вы прочли моё слово, — сказал Вышеславцев.

Говорил он тихо и ровно. Повышать голос этому человеку, как я понял, не приходилось много лет.

— Прочёл, ваше