Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

А сердце под моей трубкой сбилось.

Пропустило удар, а потом понеслось. Семьдесят два превратились у меня в ушах в сто за четыре вдоха, и тоны стали громче, резче, чаще, как бывает, когда человека ударили, а он виду не подаёт.

Лицо умеет врать. Сердце не умеет.

Я держал трубку ещё полминуты, давая ему почувствовать, что я держу её слишком долго. Потом медленно отнял её от его груди и выпрямился.

— Одевайтесь, Кирилл Андреевич. Вы совершенно здоровы.

Он поднялся, взял жилет и стал застёгивать его, пуговицу за пуговицей, не торопясь. И пока застёгивал, лицо у него менялось.

Не сразу, медленно, как меняется лицо у актёра, который ушёл со сцены за кулисы. Робость из него ушла. Теплота ушла. Осталось спокойное, умное, очень холодное лицо человека, которому больше незачем притворяться.

— Трубка, — сказал он, застёгивая последнюю пуговицу. — Изрядная выдумка. Я, признаться, про неё много слышал, да не верил. Оказывается, и вправду слышно.

— Слышно, Кирилл Андреевич.

— Жаль. — Он надел сюртук и одёрнул его. — Я надеялся, что обойдёмся без этого разговора. Но раз уж вы так хорошо слышите, давайте поговорим как два разумных человека.

Он подошёл к окну и поглядел на улицу, заложив руки за спину.

— Настасья Петровна выйдет за меня, господин Салтыков. Я вам говорю это не из самонадеянности. Я вам говорю это как человек, который знает, как устроен свет. Её матушка уже написала всем своим. Её батюшка уже рассказал о нашем визите половине своего клуба. Отказ после таких приготовлений будет стоить этому дому очень дорого.

— Это решать Настасье Петровне.

— Разумеется. — Он обернулся и улыбнулся. — Только вы, я полагаю, будете ей советовать. Вы ведь друг дома. Вы здесь, как я слышал, почти родной.

— Может, и так. А вас это не устраивает?

— Мне это не важно. Так вот, господин Салтыков, я вам тоже дам совет. По-дружески. — Голос у него был ровный, почти ласковый. — Барон, как известно всему городу, человек сердечный. В прямом смысле. Вы сами слушаете его сердце, вы сами знаете, какое оно. Прошлой зимой он, говорят, едва не отдал Богу душу. От какой-то ошибки с каплями.

Я с трудом сдержался, чтобы ему не врезать. Ведь именно его дядя отдал приказ отравить Бутурлина.

— Было дело, — сухо ответил я. — Так к чему вы клоните?

— Огорчения ему вредны, — продолжал Ладомирский. — Вы это знаете лучше меня. А огорчений у старика может случиться много. Дочь откажет достойному жениху, пойдут разговоры, семья окажется в неловком положении. Кто знает, чем это кончится для такого сердца.

— Уж не беспокойтесь, — хмыкнул я. — За здоровьем этой семьи слежу я. И никто не навредит им. А любого, кто попытается навредить Бутурлиным, я сотру в порошок.

Он улыбнулся и надел перчатки.

— И ещё одно, раз уж мы начистоту, — добавил он. — У вас в больнице, я слышал, завели новое отделение. Приёмное. Очень разумно, очень полезно. Там, говорят, есть и отдельная комната, за одной дверью, для особых больных. — Он поглядел на меня. — Берегите их, господин Салтыков. Особые больные — они ведь такие хрупкие. — Он поклонился мне коротко и безупречно, как кланяются на службе. — Благодарю за осмотр. Матушка будет счастлива.

И вышел в гостиную, где его встретил смех Софьи Павловны и голос барона, спрашивающий меня через дверь: «Ну что, здоров ли?»

— Совершенно здоров, Пётр Кузьмич! — весело крикнул Ладомирский. — Господин Салтыков говорит, как молодой дуб!

Я остался в кабинете один.

Через приоткрытую дверь мне было видно, как Настя на секунду подняла голову на этот весёлый голос. И тут же опустила, налила чай Софье Павловне в чашку до краёв так, что пролилось на блюдце.

Я всё понял сразу.

Если в понедельник Настя откажет, первым, как я понимал, ударят по старику, у которого слабое сердце и который только что хохотал в гостиной.

А если не откажет, этот человек войдёт в дом, где барон живёт.

И что же это значит?

Выходило одно: играм пришёл конец. Я помогу Насте. Действовать буду здесь и сейчас.

Так уж вышло, что у меня уже созрела одна прекрасная идея, как избавиться от этого гада.

Глава 11

Ладомирский грозил мне приличиями. Приличиями я ему и отвечу.

Трубку я сунул в карман сюртука, одёрнул манжеты и вышел из кабинета в гостиную, где пахло сдобой и фиалковыми духами Софьи Павловны.

Барон повернулся ко мне в кресле всем корпусом, красный от удовольствия.

— Ну, Михайло? Жених-то здоров?

— Как дуб, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Софья Павловна хвалила не зря.

И это была правда, до последнего слова. Врать в этой гостиной я не собирался, мне хватало того, о чём можно промолчать.

Софья Павловна захлопала в ладоши.

— Я же говорила! Ни единого дня, Дарья Гавриловна, ни единого!

Ладомирского я увидел у окна за креслом барона, и лицо у него опять было то самое, робкое и тёплое. Маску он надел обратно, пока шёл сюда из кабинета.

Я сел на стул подле Софьи Павловны так, как лекарь садится к постели, когда разговор ещё не кончен.

— Софья Павловна, раз уж мы о здоровье, — начал я. — Лекарю мало знать самого человека. Ему надобно знать и родню, от которой он пошёл. Покойный генерал сердцем не хворал?

— Андрей-то? — Она махнула веером. — Бог миловал! Его лихорадка унесла, в одну осень. А сердце у него было, как у вола.

— А по вашей линии?

— По моей… — Софья Павловна задумалась, и задумываться ей было явно непривычно. — Разве что Лёвушка. Брат мой, Лев Никанорович. Он мне брат по матушке, отцы у нас разные, оттого и отчества разные, вечно все путают. Вот у него сердце шалит. А он себя не бережёт, всё дела, дела! Кирюша при нём до ночи на Сергиевской сидит, бумаги ему разбирает.

— Маменька. — Ладомирский положил ей руку на плечо. — Петру Кузьмичу это скучно.

— Отчего же скучно? — удивился барон. — Мне нынче про вас всё любопытно, Кирилл Андреевич.

— А Лёвушка ведь и Кирюшины имения бережёт, как своё, — продолжала Софья Павловна, польщённая. — Опеку держит, покуда тяжбы генеральские