Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

трогал, попадёт в свидетели, а то и в подозреваемые. Лучше пусть лежит до квартального, а тот придёт через час. И человека, которого можно было вернуть в первые минуты, через час хоронят.

— Я лекарь Мариинской больницы, — сказал я будочнику. — Салтыков. Отойди.

— Не могу, ваше благородие! Не велено! А ну как помрёт, так с меня спросят…

— Он уже помер. С тебя спросят, отчего он не ожил.

Будочник заморгал, и я прошёл мимо его алебарды.

Я встал на колени на мокрые доски. Положил мужика на спину, прямо, откинул голову назад и выгреб из рта пальцем песок и тину.

Приложил ухо к груди.

Сердца не было слышно. Я надавил пальцами на шею, туда, где бьётся жила. Ничего.

Дальше я делал то, что в моём веке знает всякий школьник, а в этом не знает никто.

Ладони я положил одна на другую, на середину груди, над грудиной. Руки прямые. И вниз, всем весом, быстро, так, что грудь проседает на два вершка. Отпустить. И снова.

Толпа ахнула.

— Он что делает-то⁈ — заорал кто-то. — Он ему рёбра ломает!

Я не отвечал, потому что считал.

Считал я про себя «Отче наш» так, как учил своих мужиков в школе, потому что молитву эту всякий читает ровно и в одном ладу. Одна молитва, и за это время ладони успевают опуститься сорок раз.

Хрустнуло под руками. Ребро сломалось, может, и два. Я знал, что так бывает, и не остановился.

В моём веке уже знали: для того, кто помогает на улице, одних нажатий бывает довольно. Грудь, проседая и расправляясь, сама гонит воздух, а сердце между грудиной и хребтом — кровь. Искусственно, слабо, по капле, но гонит. И мозг, которому эта капля нужнее всего, покуда держится.

А ледяная вода, которая его убила, его же и бережёт. Остывший мозг держится, лишённый крови, дольше тёплого. В моём веке про утонувших в холодной воде так и говорят. Не мёртв, покуда не согрет.

Руки у меня горели на третьей молитве.

На четвёртой я почувствовал, что давлю слабее, чем надо.

— Терентий!

Он уже стоял на коленях рядом и глядел на мои руки так, как глядят, когда запоминают.

— Смени меня. Ладони так же, одна на другую. Руки прямые. Дави всем телом, быстро. Считай про себя через «Отче наш».

Терентий положил ладони и с первого раза начал правильно.

А я сидел на досках, растирая руки, и держал пальцы у мужика на шее.

Прошла молитва. Вторая.

Толпа стояла молча. Будочник снял шапку.

На третьей молитве Терентия под моими пальцами что-то толкнулось.

— Стой!

Терентий отнял руки.

И утопленник вдруг дёрнулся, выгнулся и закашлялся, и изо рта у него хлынула серая речная вода, и он захрипел, втягивая воздух с таким звуком, который я запомню, кажется, навсегда.

— Набок его. Набок, чтоб не захлебнулся.

Его повернули. Он кашлял, хрипел и дышал.

Дышал.

— Тулупы сюда! — крикнул я. — Все, какие есть! И сани, живо, в Мариинскую!

Тулупов набросали сразу пять.

Уже когда мужика укладывали в сани, будочник подошёл ко мне бочком, держа шапку в руках.

— Ваше благородие, — сказал он тихо. — Это ж он был покойник.

— Был.

— А вы его…

— А мы его вернули. — Я поднялся с досок, и колени у меня гудели. — И запомни, братец. Другой раз, как вытащат, не жди квартального. Клади на спину и дави на грудь вот так, как ты видел. А квартальному скажешь, что велел лекарь Салтыков.

Будочник глядел на меня так, как глядят на того, кто при тебе поднял мёртвого.

А Терентий стоял рядом, вытирая руки о порты, и лицо у него было довольное.

— Барин, — сказал он негромко. — Это ж мы его. Вдвоём.

— Вдвоём, Терентий.

Он помолчал.

— Я этого своим ребятам покажу, — сказал он. — Всем двадцати. На Ипате. Пускай руки запомнят, покуда головы не поняли.

* * *

Тарусов встал в пятницу. Встал сам, никого не зовя, держась за спинку кровати, и стоял так минуту, прислушиваясь к себе, как прислушивается человек, которому полторы недели казалось, что он уже не встанет.

— Стою, — сообщил он мне с удивлением.

— Стоите, Никита Фомич. Садитесь теперь, на первый раз довольно.

Он сел, и я впервые увидел его лицо почти прежним. Желтизна в белках поубавилась, кожа порозовела, щёки ещё не налились, но уже не были впалыми ямами.

Я сел напротив и сказал то, ради чего пришёл.

— Никита Фомич, вы обещали мне имя, когда встанете.

Он поглядел на дверь. Потом на меня.

— Обещал.

— Имя я знаю и без вас. — Я говорил ровно. — Мне его назвал человек, который после этого прожил полчаса. Вышеславцев.

Тарусов при мне не вздрогнул. Только медленно кивнул, и было видно, что ему стало легче, потому что не пришлось произносить самому.

— Стало быть, знаете, — сказал он.

— Знаю. Спрашиваю я о другом. У Вышеславцева есть племянник. Ладомирский, Кирилл Андреевич. Камер-юнкер, служит по иностранной части. Вы его знаете?

И вот тут Тарусов усмехнулся.

Усмешка вышла скверная. И я сразу понял: Тарусову было что рассказать. И ничего хорошего я сейчас не услышу.

— Знаю, господин Салтыков. Кто ж его не знает, в конторе-то у дядюшки.

— В конторе?

— В конторе. — Тарусов откинулся на подушку. — У Льва Никаноровича своей конторы нет, в бумагах нигде ничего не значится, вы это знаете. Зато есть дом на Сергиевской. И в том доме есть кабинет, куда носят бумаги от торговых домов. Я туда ходил раз двенадцать за три года. И всякий раз бумаги у меня принимал он. Кирилл Андреевич.

— Так и что вы мне о нём сказать можете? — спросил я.

— Вам его, верно, иначе описывали, — продолжал Тарусов, глядя на меня. — Честный, скучный, служит хорошо, за девицами не бегает, дядя его держит на коротком поводке, опеку не снимает. Так?

— Так.

— Так его все и описывают. Он над этим годами трудился. — Тарусов помолчал. — Никто его, господин Салтыков, на поводке не держит. Он сам держит. У дяди он правая рука. Приходят поверенные вроде меня, и он читает, считает, говорит, куда и сколько. Дядюшка только кивает.

— А опека?

— А опека, — сказал Тарусов с особым выражением,