Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— И что вы подумали?

— Ничего не подумала. — Она снова поглядела на меня. — Он весь вечер расспрашивал меня про то, как я рисую тень под костью. Как учёный человек, маменька права. Ему было интересно. Мне с ним было не скучно. И он красиво танцует вальс, а я никогда прежде не танцевала вальс.

— Я видел.

— Знаю, что вы видели. — Она на секунду опустила глаза. — Я вас нашла потом глазами через всю залу. И вы на меня глядели так, что я…

Она не договорила.

Свеча на ступени трещала, и где-то внизу, в людской, пробили часы.

— Маменька ждёт моего слова к воскресенью, — сказала Настя. — Она уже написала тётушкам. И Софье Павловне ответила, что Кирилла Андреевича будут рады видеть. Папенька доволен. Все довольны. Такие партии, говорят, дважды не приходят.

— Настя…

— Молчите. Дайте мне сказать, я час сидела и думала, как выразиться. — Она подняла на меня глаза, и они были сухие, только блестели. — Я не глупая девочка, Михайло Алексеевич. Я понимаю, что вы мне не жених. Что вы ничего мне не обещали и ничего не должны. Что вы друг дома и что вам, может статься, вовсе нет до этого дела. — Она помолчала. — Только я вас прошу об одном. Не как барышня. Как человек, который вам рисовал.

Я стоял на две ступени ниже неё.

— Слушаю вас, — ответил я.

— Скажите мне одно слово, — сказала Настя. — И я ему откажу. Решать вам.

Глава 10

— Откажите, — сразу ответил я.

Сказал сразу, не раздумывая, и сам потом услышал, как твёрдо это вышло.

Настя не шелохнулась. Только пальцы, сцепленные на коленях, разжались.

— Откажите ему, Настасья Петровна, — повторил я. — Только не завтра.

— Отчего не завтра?

— Оттого, что завтра это будет пощёчина. — Я говорил тихо, потому что наверху, за дверью, всё ещё скрипело перо Дарьи Гавриловны. — Маменька ваша уже ответила Софье Павловне, что Кирилла Андреевича будут рады видеть. Отказать ему до первого визита значит выставить его мать на смех перед всем городом. Такое не прощают. А отказать после визита, в понедельник, можно тихо и прилично. Не сошлись нравами, и всё. Так делают каждую весну в каждом втором доме.

— А зачем вам визит?

— Затем, что я хочу увидеть его своими глазами.

Настя глядела на меня сверху, и я видел, что она не понимает и не требует понимания.

— Вы не скажете мне почему, — сказала она. Это был не вопрос.

— Не скажу. Не нынче. — Я выдержал её взгляд. — Когда-нибудь скажу. Когда смогу доказать то, что нынче могу только знать.

Она помолчала.

— Мне довольно, — сказала она наконец.

И вот тут я увидел, что это не всё. Она не поднималась, хотя разговор был кончен, и глядела на меня так, как глядят, когда главное ещё впереди и его страшно спросить.

— Михайло Алексеевич, — проговорила она совсем тихо. — А кому же мне тогда не отказывать?

Свеча на ступени трещала.

Я стоял на две ступени ниже и понимал, что сейчас скажу то, чего не говорил ни одной женщине в этой жизни. И что сказать это надо так, чтобы не соврать и не пообещать того, чего я не вправе обещать, покуда за этим домом ходят люди с мышьяком.

— Тому, — сказал я, — кто придёт к вашему батюшке сам. Не пришлёт матушку с письмом на Фоминой неделе, а придёт сам и сам скажет. — Я помолчал. — Только дайте ему срок, Настасья Петровна. Он нынче при деле, которое надо довести до конца. Иначе он придёт в дом, куда следом за ним придёт беда.

Она смотрела на меня очень долго.

Я не знаю, что она увидела у меня на лице. Я и не пытался ничего скрыть. За две жизни я выучился держать лицо над открытым черепом, а тут не стал.

— Хорошо, — сказала Настя.

Она поднялась, взяла свечу со ступени и пошла вниз, мимо меня.

И проходя, коснулась моей руки. Легко, пальцами, одно мгновение, так, что это можно было счесть случайностью, если бы кто-нибудь глядел.

Она спустилась, свет её свечи ушёл за поворот лестницы, а я стоял в темноте и думал, что только что взял на себя обязательство, которое в этом веке стоит дороже любой подписи.

* * *

На другой день по Неве пошёл ладожский лёд.

Петербургская весна умела обманывать. Невский лёд сходил в апреле, город выдыхал, открывали мосты — а через неделю-другую с Ладоги приходил второй лёд. Серый, рыхлый, тяжёлый, он идёт медленно, ломает сваи и забивает протоки, а вода под ним стоит такая, что рука немеет за полминуты.

Мы с Терентием возвращались из больницы пешком, по Фонтанке, и у Аничкова моста я услышал крик.

Кричали у дровяных барж.

Их стояло там, как я насчитал, с десяток, гружённых берёзовыми плахами, и грузчики таскали дрова на берег по сходням. Одна сходня лежала криво, на мокрых досках, и по ней только что прошёл человек с вязанкой на плече.

Прошёл, да не дошёл.

Когда мы подбежали, его уже тащили из воды баграми, двое, зацепив за кушак. Вода была серая, в крошеве льда, и сколько он в ней пробыл, никто толком сказать не мог. Минуты четыре, пять.

Вытащили его на мостки и положили.

Мужик лет тридцати, крепкий, в рубахе. Лицо и губы синие, глаза полуоткрыты, я разглядел их сразу. Не дышал.

Вокруг уже собиралась толпа, и она знала, что делать.

— На бочку его! Катать надо, чтоб вода вышла!

— За ноги! Вешай за ноги, говорю, из него вода польётся!

— Солью натирать!

Двое грузчиков уже подкатывали пустую бочку.

— Стой! — крикнул я. — Не трогать!

А между мною и утопленником вырос будочник.

Толстый, в сером мундире, с алебардой, которую он держал поперёк, загораживая мне дорогу.

— Не положено! — объявил он, отдуваясь. — Утопшего трогать не положено до прибытия квартального! Послано уже за квартальным! Отойди, барин!

Я знал этот страх. В этом веке он убил утопленников больше, чем вода.

Люди здесь, я знал, боятся тронуть мёртвого до полиции, потому что после будет следствие, и тот, кто