Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Первыми шли слова Вышеславцева про дом, где живёт Салтыков. Покуда я живу на Литейной, всякий, кто метит в меня, попадает в барона. Истопника подсылали к его каплям из-за меня, жениха к его дочери тоже из-за меня. Съеду, и бить в этом доме станет некого.

Вторую причину я не сказал бы вслух даже Хотяинцевой, хоть она её, по всему видно, угадала.

Жилец в доме барона в этом веке зовётся приживалом, и просить руки баронской дочери ему не с чего. Прошлой осенью, над тюком из типографии, Настя сказала, что рисовальщицу из учёной книги никто замуж не возьмёт. Я ответил, что найдётся смельчак. Свататься ему предстояло из собственного дома.

Порфирию Саввичу я сказал в четверг, у него в конторе, и больше никому.

Стряпчий выслушал, снял очки и долго протирал их платком.

— Под двор? — спросил он.

— Под себя.

— Давно пора. — Порфирий Саввич надел очки. — Погляжу, нет ли на доме запрещения да не заложен ли он где. Вдова спешит в Москву, Михайло Алексеевич, а у покойного мужа могли остаться долги, про которые она и сама не знает.

— И никому ни слова. Барону тоже.

— Барону в особенности, — согласился стряпчий. — Пётр Кузьмич к вечеру сам выберет вам дом. И выберет не тот.

* * *

Сожалений Вышеславцева я барону передавать не стал. Такие вещи здесь присылают бумагой, и она пришла в пятницу, писанная чужой, писарской рукой за подписью Софьи Павловны. Сговор в ней, по болезни Льва Никаноровича, отменялся вовсе, с сожалениями и с поклоном Дарье Гавриловне.

Барон гремел за обедом с четверть часа, и я ему не мешал. Потом он бросил салфетку и объявил, что так он и знал, что жених, который бумаг боится, ему не жених, и что спугнул их он сам, по-хозяйски. Дарья Гавриловна вздохнула и села писать тётушкам во второй раз. А Настя за весь обед не сказала ни слова и съела два куска пирога, чего с ней не случалось с самой Пасхи.

В воскресенье выдалось первое настоящее тепло, и барон повёз в Летний сад всё семейство, а с ним и меня.

Липы оделись там в первую клейкую листву, и от Невы сквозь решётку тянуло свежестью. Готье шёл впереди с Митей и Николенькой и вёл с ними учёный разговор о мраморных богах, из которого мальчики вынесли главным образом то, что богам не шьют штанов. Барон ступал медленно, как я велел, с остановками, опираясь то на трость, то на мою руку, и у третьей скамьи объявил привал.

— Считай, Михайло. Для диспозиции.

Пульс я считал ему прямо на скамье, по часам, и соседи наши, старичок в пудреных буклях и дама с моськой на коленях, замолчали и стали слушать.

— Шестьдесят восемь, Пётр Кузьмич.

— Над красной?

— Да.

Барон повернулся к старичку и сообщил ему, что линия у него держится выше рубежа, капли в доме стоят под караулом, который несёт родная дочь. Старичок кивал с большим уважением и ничего не понимал. Дама с моськой спросила меня, не считаю ли я пульс собакам.

Настя пошла со мной вдоль Лебяжьей канавки, на виду у всей аллеи. Готье с мальчиками держался в десяти шагах, а барон со своей скамьи видел нас обоих.

— Дело кончено? — спросила она, глядя на воду.

— Нет ещё. Но стало короче.

— Вы были у них в понедельник.

— Был. Лечил не я. Я стоял у окна и говорил, куда смотреть.

Она помолчала, и носок её туфли прочертил по песку дорожки короткую черту.

— Папенька всем рассказывает, что это он их спугнул.

— Пусть рассказывает. Бумаги он спросил сам, при гостях, и это правда.

— А вы?

— А я сидел рядом.

Уголок рта у неё дрогнул, как тогда на лестнице, и больше она ни о чём меня не спрашивала.

Назад ехали по Литейной, и у Кирочной я повернул голову.

Дом вдовы Гофман, про который я слышал в среду, узнать было нетрудно, на воротах у него белел билет о продаже. Стоял он вторым от угла, в пять окон по улице, с белыми тягами под карнизом. Одно окно во втором этаже было отворено, и на подоконнике проветривалась подушка.

— Вы на что так глядите? — спросила Настя.

— На окна, Настасья Петровна.

Она посмотрела туда же, ничего особенного не увидела и пожала плечами. А я смотрел, покуда угол не заслонил от меня дом.

Перед сном я накапал барону его капли, и точку против шестидесяти шести он поставил на карте сам, а потом сам же проверил, не подвинул ли я её.

Записка ждала меня на столе. Принёс её служитель из Мариинской, покуда мы гуляли.

«Соль бросил. Наливку бросил. Голова болит по-прежнему. Что дальше? К.»

Рядом лежала моя тетрадь с пятничными числами Николая Мироныча. Сто семьдесят на сто. Третий месяц пресной каши и наливка, сданная мне под расписку, а всё ещё вторая степень. Режим своё делал, в марте у купца стояло почти восемь дюймов, это около двухсот по-новому. Только делал он это месяцами, а звонок у Мироныча уже был, зимой, за столом, когда на полчаса отнялась правая рука.

Удар столько ждать не станет. Ни у него, ни у тех двоих, кому я записал третью степень.

Склянка с бароновой наперстянкой стояла у меня тут же, возле записки, и свеча просвечивала тёмное стекло насквозь.

Лет тридцать назад, как я помнил ещё с лекций, англичанин Уитеринг выспросил у деревенской знахарки, чем она поит водяночных, и нашёл в её отваре вот эту траву. Самое сильное сердечное средство Европы вышло из знахаркиного горшка.

Я отставил склянку и придвинул к себе чистый лист, как в ту ночь, когда написал на таком же одно слово, «Напор».

Лекарства от напора нет ни у меня, ни у кого на свете. Так я сказал ученикам, когда собрал первый прибор, и сказал правду.

Только теперь я знал, где его взять.

Да… Точно. Я знаю, как лечить давление в девятнадцатом веке!

Глава 13

Сверху на чистом листе я вывел «Напор». А под ним, крупно, написал ещё два слова.

«Раувольфия змеиная».

Ниже, помельче, я приписал имя, которым её зовут на родине. «Сарпагандха».

Это индийский куст, как я помнил, невысокий, взрослому человеку чуть выше