Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Это ещё зачем? — удивился я.

— Затем, что я старый, меня не жалко. А ежели оно вредное, так лучше пусть на мне узнают, чем на молодом.

— Мне вас жалко, Ефрем Данилыч, — честно ответил я. — Первым его попробую я сам.

Ефрем Данилыч глянул на меня из-под бровей.

— Сами? А ежели что?

— А ежели что, вы меня и откачаете. Уголь вы знаете, белладонну знаете. Лучшего лекаря для этого мне не найти.

Старик крякнул, отвернулся и долго сморкался в огромный клетчатый платок. Потом ушёл к себе в палату, так ничего мне и не сказав.

Порфирий Саввич явился после обеда, с портфелем, и снимал очки он так неторопливо, что новости стали мне ясны раньше слов.

— Дом чист, Михайло Алексеевич, — сказал он. — Запрещения на нём нет, и в залоге он не был. Вдова ждёт нас к пяти.

Хозяйка дома, вдова Гофман, оказалась румяной немкой лет пятидесяти, в чепце с лентами, и встретила меня со стряпчим у ворот. Дом она показывала сама, по-хозяйски, распахивая перед нами двери одну за другой.

На лепнину я почти не смотрел. Печи во всех комнатах были изразцовые, голландские, и тянули ровно, я проверил каждую, поднося свечу к дверце. Подвал оказался сухим, с кирпичным полом. Задние окна второго этажа выходили в сад, где стояла старая яблоня, а флигель на две комнаты, стоявший торцом к улице, имел своё крыльцо прямо на мостовую.

Для кабинета лучше и не придумать. Мои больные будут входить с улицы и уходить на улицу, и ни один из них не пройдёт через комнаты, где живут.

— Вы, господин лекарь, первый покупатель, который смотрит в печку. Все прочие глядели на потолок, — заметила вдова, когда я вылез из-под лестницы, где проверял балку. — Покойный Гофман тоже так смотрел. Он был переплётчик и любил, чтобы всё держалось.

— Я тоже люблю, чтобы держалось, — ответил я.

По рукам мы ударили у неё в гостиной, под портретом покойного переплётчика. Порфирий Саввич составил запродажную запись, вдова её подписала, и я отсчитал задаток из тех денег, что лежали у стряпчего, и получил расписку. Купчую решено было совершить через две недели, как только стряпчий управится с бумагами.

Выходя, я заметил, как вдова Гофман, не дожидаясь, пока мы отъедем, окликнула соседку через забор. К понедельнику про мой дом будет знать вся Кирочная, к среде весь город. Барон должен был услышать об этом от меня раньше, чем от своего клуба.

* * *

Сказал я в субботу, за обедом, когда подали жаркое.

— Пётр Кузьмич, Дарья Гавриловна. Хочу, чтобы вы узнали это от меня, покуда не узнали от соседей. Я покупаю дом. На Кирочной, у самой Литейной. Вчера ударили по рукам, купчую совершим через две недели, а к осени я съеду.

Ложка у Дарьи Гавриловны звякнула о край тарелки. Барон отложил нож и уставился на меня, не понимая, по-русски ли я говорю.

— Съедешь, — повторил он. — Это как же?

— Больных у меня стало много, Пётр Кузьмич. Генеральш в больницу для бедных не повезёшь. Принимать их в вашей гостиной я тоже не стану. Мне нужен свой кабинет, с отдельным крыльцом.

— Кабинет! — Барон стукнул ладонью по столу, и звякнули рюмки. — Тесно тебе у нас? Бери библиотеку! Бери хоть весь бельэтаж, я туда всё одно не хожу!

— А кормить вас там кто станет, голубчик? — тихо спросила Дарья Гавриловна.

Настя положила вилку на скатерть и больше за неё не взялась. Пальцы у неё легли на край стола и побелели на костяшках, а лицо осталось совершенно спокойным, и этому спокойствию я не поверил ни на минуту.

— А мы к вам в гости ходить будем? — спросил Митя.

Николенька ничего не спросил. Он посмотрел на сестру, потом на меня, и мне стало ясно, что этот мальчик, как всегда, увидел за столом больше всех. Готье над своей тарелкой улыбнулся одними глазами и промолчал.

Остаток обеда барон просидел молча и ни разу на меня не взглянул. Жаркое он не доел. Пирог с вишнёвым вареньем, самый его любимый, баронесса нарочно велела испечь к субботе, и его барон даже не тронул.

Когда встали из-за стола, барон бросил салфетку на стул.

— Михайло, — сказал он, не глядя на меня. — Зайди ко мне.

В кабинете у барона пахло табаком и старой кожей. Над столом, прибитая гвоздиками, висела его карта с пульсом, Настина сетка с красной чертой, и вчерашняя точка на ней держалась над чертой, как ей и положено. Барон прошёл к окну, постоял там, повернулся ко мне, и я увидел, что лицо у него пошло красными пятнами, а жила на виске бьётся часто и тяжело.

Огорчения ему вредны. Это мне с угрозой напомнил Ладомирский, и это я знал сам лучше всех в городе.

— Ты мне прямо скажи, Михайло, — проговорил барон, и голос у него сел. — Чем мы тебе не угодили?

Я молчал, и он заговорил дальше, всё громче.

— Я тебя, шалопая, из части два раза вытаскивал. Отцу твоему слово давал, что выправлю. И выправил! Весь город тебе кланяется, государыня тебя помнит. Дарья Гавриловна за тебя, как за родного, всю войну ночи не спала. Настя тебе таблицы до полуночи рисует… — Он махнул рукой. — А ты, значит, дом. Кабинет тебе. С крыльцом!

Настоящую причину я собирался назвать ему через две недели, с купчей в кармане, когда дом станет моим и мне будет с чего начинать такой разговор. Только старик стоял передо мной красный, с тяжёлой жилой на виске, и всякая моя недомолвка била сейчас прямо в сердце, которое я сам держу на наперстянке.

Ждать две недели было нельзя. Ему нельзя было ждать даже до вечера.

— Всем угодили, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Только руки дочери из чужого дома не просят.

— То есть… — оторопел он.

— Да. Я прошу руку вашей дочери Анастасии, — заявил я.

Глава 14

Барон опустился в кресло так тяжело, что оно под ним скрипнуло, и потянулся к трубке. Набивал он её долго и мимо чашечки, табак сыпался ему на жилет, а он этого не замечал. Я смотрел на жилу у него на виске. Минуту назад