Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

На лестнице Настя остановилась на третьей ступени, там же, где стояла в тот вечер, когда уехали Ладомирские, и обернулась ко мне.

— Я ведь думала, вы от нас насовсем съезжаете, — призналась она.

— Съезжаю, — ответил я. — Только не один.

* * *

Павла я осматривал в воскресенье после обедни, в его нижней комнате, куда его уложили ещё зимой.

Мерил я его лёжа, на жёстком, как делал бы в своём веке, только сантиметровой ленты у меня не было, и я обошёлся вощёной бечёвкой. Один конец я прижал пальцем к острой косточке на тазу, которую всякий нащупает у себя спереди, сбоку от паха, а другой протянул до косточки на щиколотке и отметил чернилами. Смерил я обе ноги дважды, и оба раза, приложив бечёвку к аршину, получил одну и ту же разницу.

Потом я прошёл ладонью по бедру, там, где зимой под белым камнем срасталась кость. Мозоль лежала под мышцей толстым валиком. Я взял бедро обеими руками, выше и ниже неё, и попробовал согнуть, и кость не подалась ни на волос.

— Ну? — спросил Павел, глядя в потолок.

— Срослась, — кивнул я. — В этом месте кость у тебя теперь крепче прежней. А короче стала на вершок, даже чуть меньше.

— Это я и сам вижу. Хожу, как утка по льду.

— Поправим. Завтра Гришка снесёт твой правый сапог к сапожнику, и тот подобьёт каблук и подошву. На три четверти вершка, на весь не надо, остальное тело доберёт само. К четвергу будет готов.

— И я перестану хромать?

— Почти перестанешь. Палку пока не бросай. Верхом сядешь в Москве, только не вскачь и не в первую же неделю.

Брат сел на постели, спустил ноги и сунул руку под подушку.

— Теперь ты меня послушай, — сказал он и подал мне письмо. — От Львова. У Андрея меня дожидалось. Слушание Варенькино перенесли.

— На когда?

— На после Казанской. Двоюродные просили отсрочки. У них, изволишь видеть, лекарь захворал. Тот самый, что объявил старика сумасшедшим.

Письмо я пробежал глазами. Писал Львов коротко и сухо, как пишут люди, которым совестно за чужую подлость, а в конце отдельной строкой кланялся от Вареньки. Лекарю их и вправду было отчего захворать. В июле ему предстояло отвечать на суде мне и объяснять, в чём именно повредился покойный, коли тот сам считал деньги и узнавал соседей.

— Я еду в понедельник, через неделю, — продолжал Павел. — Отпуск мне дали по ранам, до осени, Андрей выхлопотал. По твоим пунктам батюшка в Москве людей уже опрашивал, а кого не застали, тех я обойду сам. Соседа покойного я знаю, приказчика найду, а листы мне Андрей уже расчертил, он это с малолетства любит. Спрашивать стану по порядку и писать слово в слово, как ты велел. — Он помолчал. — А батюшке с матушкой про тебя с Настасьей Петровной скажу сам. Такое письмом не пишут.

— Письмо всё одно нужно, — возразил я. — Благословения просят своей рукой.

Отцу я написал тут же, за столом Павла, и вышло у меня коротко, в отцовскую меру, три строки о деле и одна о главном.

«Милостивый государь батюшка. Слушание Варенькино перенесено на после Казанской, и к сроку я буду в Москве, как обещал. Павел едет к вам в понедельник, нога его держит. Кого из свидетелей не застали, тех он опросит сам. Прошу вашего благословения на брак мой с Анастасией Петровной, дочерью барона Петра Кузьмича Бутурлина. Сын ваш Михайло».

Павел прочёл, шевеля губами, и захохотал.

— По-салтыковски, — выговорил он сквозь смех. — Батюшка тебе ещё короче ответит. Две строки, и одна из них будет про Вареньку.

Потом он сложил письмо, сунул его за обшлаг и посерьёзнел.

— А война, Михайло? Государь при армии, гвардия там же. Я до осени в отпуску, а ну как к осени всё только и начнётся?

— К июлю кончится, — ответил я.

— Почём знаешь?

— Знаю.

Прищурился он на меня так, как щурился, верно, на рекрутов, когда те врали ему про больной живот.

— Андрей мне сказывал, — проговорил он, — что ты и с подрядом осенью знал наперёд. Сидел за Шавлями, писал вслепую и попал слово в слово.

— С подрядом я посчитал, Павел, — сказал я. — Прикинул, как бил бы сам, будь я на их месте.

Про нынешнее мне считать было нечего. Фридланд и плот посреди Немана я знал из учебника, прочитанного в другом веке, и пересказать такое брату было нельзя. Знал я и то, что гвардия будет в том деле, а в ней служил Сергей Бутурлин, и думать об этом при Павле я себе не позволил.

Павел откинулся к стене, и улыбка вдруг вышла домашняя, какой я у него прежде не видел.

— Ну, коли знаешь… Стало быть, жену с детьми увижу и до зимы от них никуда не денусь. — Он хлопнул себя по здоровому колену. — Слышишь, Михайло? Уговор-то наш сам собой сходится. Ты летом ко мне в Москву, а я к тебе осенью на свадьбу, со всеми. И с семьёй прибуду.

— Я буду очень рад этому, — согласился я.

Когда я уходил, он окликнул меня ещё раз.

— Михайло. Матушка тебя ждёт. Как отец ей зимой про нас всё рассказал, она, Марья Сергеевна пишет, по воскресеньям молебен за нас обоих заказывает.

Я кивнул и вышел. В этой жизни я не видел её ни разу, и ехать мне к ней предстояло женихом, с лицом её сына, которое она помнит лучше меня самого.

Вечером меня разыскал Терентий. Свою сторону Невского он обошёл ещё в субботу, а нынче, отстояв обедню, пошёл через наплавной мост на Васильевский и пропадал там до ужина.

— Нашёл, барин, — сказал он с порога. — В Третьей линии, у старого голландца. Склянку он мне показал, а купить я не купил, как вы велели.

— Что на ярлыке?

— Не по-нашему писано. — Терентий вытащил из-за пазухи клочок бумаги. — Я срисовал, как умел.

Буквы на клочке были выведены крупно и криво, одна к одной, и складывались в два латинских слова. «Radix Mustelae». По-русски выходило «корень ласки», и мне хватило минуты, чтобы