Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

* * *

К голландцу я попал только под вечер.

Аптека его помещалась в нижнем этаже узкого дома в Третьей линии, и под потолком там, как в старинных аптеках, висело чучело крокодила, серое от пыли. Хозяин, голландец Янсен, встретивший меня за прилавком, оказался старичком лет восьмидесяти, в парике и в кафтане такого покроя, какой носили ещё при Елизавете. По-русски он говорил медленно, выбирая слова, хоть и прожил тут, по его словам, полвека.

Склянку он снял с верхней полки сам и лезть на лестницу мне не позволил. Была она тёмного стекла, с притёртой пробкой, и на ярлыке выцветшими чернилами стояло «Radix Mustelae», а ниже, помельче, «Amsterdam, 1768».

— Мой учитель выписал его для одного капитана Ост-Индской компании, — сказал Янсен. — Капитан привык к этому корню в Батавии и пил его от лихорадки. Он умер, не дождавшись. А змей в Петербурге нет, господин лекарь. Никто больше и не спрашивал.

Высыпав корень на лист бумаги, я положил рядом Настин рисунок. Куски были кривые, в палец толщиной, в продольных морщинах, и кора на них бурая, с сероватым налётом. Один кусок я переломил. Излом вышел короткий, и под тонкой корой открылась светло-жёлтая древесина, какой ей и положено быть. Крошку я положил на язык, и горечь пошла такая, что у меня свело скулы, и держалась она потом до моста.

С корнем ошибиться я не мог. Сомневался я в другом, в его силе. Сколько её осталось за сорок лет в тёмной склянке, не знал никто на свете, и узнать это можно было одним способом.

Купил я всё, что было, полфунта с небольшим. Этого хватало на четверых больных до Рождества, до Мирзоевского каравана, если не давать лишнего. Заплатил я Янсену, как за хинную корку, и старик проводил меня до крыльца.

Пробовать я решил в ту же ночь, в больнице. Дома, при бароне с его сердцем, я таких опытов устраивать не хотел. В приёмном стояли приборы, и вся больничная аптека была под рукой. Истолок я корень сам, в бронзовой ступке, и развесил на аптекарских весах. Больным я собирался давать по два грана поутру, а себе отвесил десять, впятеро больше, чтобы старый корень за одну ночь успел показать всё, на что годен.

Кологривов, узнав про десять гран, побагровел.

— Впятеро! Сударь, да в своём ли вы уме?

— В своём, Ефрем Данилыч. Больных я травить не стану. Про корень мне надо знать нынче же, сколько в нём силы. Уголь при вас?

— При мне, — проворчал он и похлопал себя по карману. — И белладонна при мне. И сам я при вас до утра, коли уж вы меня откачивать приставили.

Корень я принял в девятом часу, запив водой. Терентий крутил винт, Кологривов слушал у меня на сгибе локтя, и Терентий же записывал числа в лист, как записывал их теперь десятки раз на дню. До приёма у меня вышло сто восемнадцать на семьдесят четыре, пульс семьдесят два. Мерили всякий час. Между часами Кологривов садился на лавку у стены, складывал руки на животе и засыпал, а Терентий будил его, когда подходил срок.

За окнами так и не стемнело, в Петербурге шли белые ночи, и Литейная за стёклами была серая и светлая, с пустой мостовой и будочником на углу. К полуночи у меня заложило нос. Около часу меня потянуло в сон, да так, что я дважды поймал себя на том, что закрываю глаза посреди фразы, и пульс, который считал Кологривов, опустился до шестидесяти. А в три часа напор вышел сто восемь на шестьдесят восемь, пульс пятьдесят восемь, и дальше числа не падали.

Всё шло, как я и ждал. Сон и редкий пульс в третьем часу ночи сами по себе доказывали мало, ночью они у всякого такие. Доказывал нос, заложенный посреди тёплой сухой ночи, и напор, который пошёл вниз вместе с ним, пусть и немного, потому что полную силу корень набирает неделями.

Проснулся я на лавке, под чьим-то сюртуком, когда за окном вовсю светило солнце. Кологривов сидел напротив и глядел на меня из-под бровей.

— Ефрем Данилыч, — сказал я, и голос мой прозвучал в нос. — Я жив.

— Вижу, что живы, — буркнул старик. — Храпели вы, сударь, на всё приёмное. Сиделки аж крестились.

В среду с утра корень получили первые четверо. Двое были из приёмного, те, кому я в первый же день новых приборов записал третью степень, и ждать им было дольше всех нельзя. Кологривов принял своё при мне, запил из кружки и сморщился от горечи.

Николай Мироныч принимал свою долю в конторе, перекрестившись на икону, а заодно и на ртутную трубку, и велел приказчику записывать в книгу, в котором часу хозяин пьёт лекарство. Числа у обоих держались прежние, сто семьдесят на сто пять у старика и сто семьдесят на сто у купца. Мерить всех четверых я собирался всякую неделю, а прибавлять не раньше третьей, и то по крупице, коли числа не тронутся.

— Нос заложит, переживу, — сказал Кологривов, возвращая мне кружку. — А тоска у меня и так от ваших запретов, сударь. Хуже не будет.

* * *

Субботним вечером в гостиной на Литейной собрался весь дом, и впервые за много недель мне некуда было спешить.

Вечернюю точку барон поставил в кабинете, против шестидесяти шести, и вышел к нам довольный. Субботнюю, недельной давности, с припиской «от радости», он успел показать всем домашним и половине своего клуба.

Дарья Гавриловна дописывала Сергею в полк третий лист. Тётушкам она, по её словам, собиралась писать не прежде, чем придёт ответ из Москвы, и перо у неё то и дело замирало над бумагой. Настя сидела у окна над большим листом и расчерчивала план дома на Кирочной, комнату за комнатой, по шагам, которые я намерил ей в пятницу, и флигель с отдельным крыльцом вышел у неё таким, каким я его себе и представлял.

Павел ходил по гостиной взад и вперёд в подбитом сапоге, который сапожник принёс ещё в четверг, и почти не хромал. Палку он носил под мышкой, как носят трость щёголи на Невском, и я ему это спускал, покуда дело не выходило за порог гостиной.

Проходя мимо меня, он всякий раз сообщал, сколько шагов прошёл. Уезжать ему было послезавтра, и сундук его уже