Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Вот и разъезжаемся, — сказал он. — Я в Москву, ты опять туда.

— Доживи, брат, — сказал я.

Павел поглядел на меня и усмехнулся. Так он сам говорил зимой у костра, в первую ночь нашего обоза из-под Пултуска, когда лежал с раздробленным бедром и мы с ним заключили наш уговор.

— Я-то доживу. Меня лекарь хороший чинил. — Он обнял меня одной рукой, крепко, по-солдатски. — Ты сам доживи. У тебя нынче причин вдвое больше.

Он сел в коляску, и ямщик тронул. Пока коляска не дошла до угла, Павел не оборачивался. На углу он обернулся и поднял палку.

День ушёл на бумаги. Никитин с утра отпросился к матери и воротился только к ночи, с узелком пирогов на дорогу.

Подорожную на двоих мой старший брат Андрей выправил в Военной коллегии к полудню. Сделал он это молча и быстро, как делал всё, и только, прощаясь, сказал, чтобы я писал ему с каждой почтой, хоть бы по строчке. Со стряпчим Порфирием Саввичем мы съездили в Гражданскую палату, и там я подписал на его имя верющее письмо. Купчую на дом вдовы Гофман он теперь совершал сам, по этому письму и моими деньгами.

Вечером я постучался к Готье.

Лука Осипович сидел у себя над книгой. Я положил перед ним лист Штосса.

— Переложите мне это по-французски, Лука Осипович. И напишите ещё одно письмо, короткое. К господину Ларрею, от русского лекаря, который читал его рапорты и желал бы с ним говорить.

Готье прочёл вопросы, потом поднял на меня глаза.

— Мсье, это письмо к неприятелю.

— Покуда к неприятелю, — ответил я.

Отца его, лионского адвоката, когда-то судила революционная комиссия, и писать в армию Бонапарта ему было непросто. Это я понимал и торопить его не стал.

Он смотрел на меня долго, так же, как смотрел над доской, когда пытался угадать мой следующий ход. Потом придвинул чернильницу и стал писать. Писал он с полчаса, а когда закончил, я сказал, что набело перепишу письмо сам, буква в букву.

— Вашей руки там не будет, Лука Осипович. Война ещё не кончилась.

— Вы осторожнее меня, мсье, — сказал Готье и впервые за вечер улыбнулся.

Настя ждала меня на лестнице, на третьей ступени, и в руках у неё была бумага, свёрнутая в трубку.

— Это план дома, — сказала она. — Все комнаты, по вашим шагам. Одну я оставила пустой. Решим, когда вернётесь.

Лист я принял бережно и разворачивать не спешил. Развернуть его я собирался в дороге, когда останусь один.

— И ещё, — сказала Настя. — Коли увидите там Бонапарта, привезите мне его рост. В вершках. Про него говорят, что он маленький, а я хочу знать наверное.

— Привезу, — сказал я.

Она кивнула и пошла наверх. На повороте лестницы остановилась, оглянулась на меня и только потом ушла.

Выехали мы во вторник, едва рассвело.

Провожал меня весь дом, как оно было и осенью. Барон вышел на крыльцо и отдал мне письмо для Сергея, запечатанное его печаткой. Дарья Гавриловна снарядила в кибитку корзину, которой хватило бы на роту. Митя опять потребовал французскую саблю, а Николенька молча положил мне в карман сухарь. Готье стоял чуть позади всех, со шляпой в руке.

Осенью Настя нарисовала мне это крыльцо со всеми, кто на нём стоял, и себя поставила с краю. Нынче она стояла рядом с отцом.

Кибитку нагрузили так, что Никитину пришлось сесть на тюк. В двух тюках лежали восемьсот пакетов, а между ними втиснули ящик с инструментом, бочонок хлорной извести и папку с моей бумагой о носильщиках, где лежал двадцать один лист представлений и все отказы на них. Ямщик свистнул, кибитка качнулась, и Литейная поплыла назад.

Я вернусь. И в этот раз тоже вернусь!

* * *

Ехали мы днём и ночью.

Нарву прошли к вечеру того же дня, Дерпт на вторые сутки, а в Ригу въехали под утро пятницы. На станциях я вылезал только затем, чтобы размять ноги и проследить, как перекладывают тюки.

В кибитке мы с Никитиным писали. Я диктовал бумагу о подвижном лазарете при дивизии, по пунктам, с числом подвод, людей и котлов, а он записывал на колене, на дощечке, и ругался, когда колесо попадало в выбоину и перо уходило в сторону.

Покуда в Риге меняли лошадей, я развернул Настин план. Комнаты она вывела тушью и каждую подписала ровным почерком. Флигель с отдельным крыльцом назвала кабинетом и нарисовала у крыльца три ступени. Одна комната во втором этаже, окнами в сад, осталась пустой, и подписи на ней не было. Я смотрел на неё, покуда ямщик не крикнул, что готово.

За Ригой пошло хуже. Лошадей на станциях не давали, всё шло под фельдъегерей и казённые обозы, и мы простаивали по полдня.

От Митавы дорога повернула на Шавли. Эти места я помнил с осени. Под Шавлями, на станции, я писал ночью письма домой, не зная, что творится в Петербурге с моим двором.

В Шавли мы въехали ранним утром второго июня.

Лошадей не было. Смотритель, отставной унтер с седыми усами, развёл руками и сказал, что всех угнали под фельдъегерей, а новых приведут через час. Я вошёл в станционную избу и остановился.

Красный угол у смотрителя был убран берёзовыми ветками, и на полу лежала свежая трава.

— Троица нынче, ваше благородие, — сказал смотритель, заметив мой взгляд. — Сами убирали.

Троица в этом году выпала на второе июня. А по-европейски шло четырнадцатое, и это число я знал ещё со школы, из учебника, где про Фридланд было полстраницы. Где-то в двухстах с лишним верстах к югу отсюда французские пушки уже били по нашим, и до темноты всё будет кончено. Гвардия была сейчас там. Я сел на лавку и попросил у смотрителя квасу. Помочь тем, кто стоял сейчас под ядрами, было нечем, и я сидел, дожидаясь лошадей.

Долго сидеть мне не пришлось. Со стороны Таурогена к станции подкатила кибитка, и с козел ещё на ходу соскочил солдат.

— Лекаря! — закричал он. — Есть тут лекарь? Барин помирает!

В кибитке на соломе полусидел офицер лет двадцати пяти, в расстёгнутом егерском мундире, и хватал ртом воздух. Губы у него посинели.