Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Мальчики давно спали. Сирень в саду распустилась за одну неделю, окна были отворены, и тянуло оттуда так, что Дарья Гавриловна дважды вставала затворить окно и так его и не затворила. Я сидел напротив Насти и ничего не делал, чего со мной не бывало с самого поста.

В передней постучали, часто и кулаком. Гришка, пошедший отворять, заговорил с кем-то вполголоса, потом по лестнице загремели сапоги, быстро, через ступеньку, и я узнал эту походку раньше, чем он показался в гостиной.

Мой главный помощник лекарь Никитин стоял на пороге в дорожном плаще, серый от пыли с сапог до самой шляпы. Щёки у него запали, и по красным векам я понял, что спал он последний раз не в эту ночь и не в прошлую. Шляпы он так и не снял. Барон привстал в кресле, а Никитин нашёл меня глазами и шагнул ко мне.

Вернулся. Вернулся с войны!

— Михайло Алексеевич, — сказал он хрипло. — Я к вам прямо с дороги. Есть новость, и ждать она не станет.

Глава 15

Никитина я обнял прямо на пороге, пыльного, каким он был, и почувствовал под ладонями, как он исхудал за эти пять месяцев. Лопатки его торчали под плащом, а от плаща несло конским потом и дорогой.

— Говори, Алексей, — сказал я. — Что за новость?

Никитин покосился на барона, на Дарью Гавриловну, на Настю у окна и замялся.

— При нас говори, — велел барон, поднимаясь из кресла. — У меня сын в гвардии.

Тогда он полез за пазуху и вытащил два письма. Одно, толстое и казённое, под сургучной печатью, он отдал мне. Второе было маленькое, сложенное вчетверо и затёртое на сгибах так, как затирается письмо, которое неделю возят на груди.

— Это вам, Пётр Кузьмич, — сказал он барону. — От Сергея Петровича. Я ехал мимо гвардейских квартир, он меня на дороге признал и велел отвезти.

Дарья Гавриловна ахнула и села. Барон принял его обеими руками, поглядел на знакомый почерк на обороте и протянул жене.

— Читайте вы, Дарья Гавриловна. У вас глаза лучше.

Читала она вслух, и голос её сперва не слушался. Сергей писал коротко и бодро. Стоят по квартирам, погода тёплая, кормят исправно, а каша в роте такая, что повар Английского клуба позавидует. Дальше ещё полстраницы шло про кашу. Такие письма он и обещал матери писать всю жизнь. Я помнил тот вечер, когда он рассказывал нам про Аустерлиц и просил матушке из рассказа не говорить ни слова. Внизу была приписка для меня.

«Михайле скажите, что белую соль я в воду сыплю, как он учил, по крупице на ведро. У меня в роте животами никто не мается. У соседей мается через одного».

Барон дослушал, глядя в окно, и хмыкнул.

— Про кашу пишет, — сказал он негромко. — Стало быть, дело близко.

Я сломал печать на пакете Виллие. Внутри лежало предписание лекарю Салтыкову, состоящему при главном инспекторе, немедля явиться в главную квартиру действующей армии. Под ним, отдельным листом, было письмо, писанное рукой самого Виллие. Прочёл я его сперва про себя, а потом, поймав взгляд барона, вслух.

«Салтыков. Армия идёт вперёд, и скоро будет большое дело. В апреле государь обходил госпитали в Бартенштейне, и я показал ему ваш пакет и ваш счёт под Пултуском. Триста девять принятых, восемнадцать умерших. Государь спросил, кто делал, и я назвал вас. Он велел, чтобы к делу подвижной лазарет стоял при каждой дивизии, какая пойдёт в огонь. Поставить их некому, кроме вас. Никитин свой лазарет держит исправно, но держать один и поставить разом шесть есть вещи разные, и вы это знаете лучше меня. Везите пакеты, сколько успеете, и везите вашу бумагу о носильщиках. Её прочтут там, где её можно подписать».

Ниже, другими чернилами, Виллие приписал ещё строку, и её вслух я читать не стал. «Довольно просить. Приезжайте требовать».

Почти теми же словами Виллие говорил со мной зимой под Пултуском, на крыльце лазарета, когда пообещал поддерживать своим именем и своей властью всё, что я затею. Выходило, что обещание своё он держал.

— Он так и сказал, Михайло Алексеевич, — заговорил Никитин, видя, что я дочитал. — Воротишься, говорит, один, отправлю назад. Я его спросил, отчего непременно вы. Он ответил, что поставить лазарет по бумаге может всякий, только по бумаге он развалится в первый же день дела. А вы ставили его своими руками и знаете, где у него ломается. И что счёт в армии умеют вести двое, он да вы, и второй ему нужен при деле.

— А лазарет твой на кого? — спросил я.

— На Юлиусе и на рябом фельдшере. — Никитин чуть усмехнулся. — Виллие мне потом передал, что вы ему сказали зимой. Что оставляете порядок, который стоит сам. Он и стоит, Михайло Алексеевич. За него я не боюсь.

— А что за чиновник спрашивал в марте про мои пакеты? — спросил я. — Ты мне про него писал.

— Тот был из комиссариата, считал, во что обошлись двести пакетов, что вы прислали. — Никитин кивнул. — А после Бартенштейна приезжали уже из походной канцелярии. Государь, сказывают, ваш пакет сам развязал и велел узнать, почём такой обходится и сколько их можно сделать к лету.

В комнате стало тихо. Барон перевёл взгляд на листок сына на коленях у Дарьи Гавриловны и больше от него не отрывался.

Что за дело будет у армии, в этой комнате знал я один. Второго июня под Фридландом Беннигсен поставит войска спиной к реке Алле, Бонапарт прижмёт их к воде, мосты у них за спиной сгорят, и к ночи армия недосчитается двадцати тысяч человек, многие из которых утонут на переправе. Гвардия будет в том деле до темноты. А через неделю государь попросит у Бонапарта перемирия. Сказать об этом вслух я не мог, и помешать этому тоже не мог.

Зато считать я умел. До главной квартиры отсюда вёрст с тысячу, на перекладных дней семь, а то и восемь, если гнать и ночами. Выехав завтра, я попадал к армии в самый день сражения, с одним ящиком инструмента и с пустыми руками. Лазарет за одну ночь не ставится, я их ставил и