Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Так дом-то, — проговорил он наконец, не поднимая глаз. — Дом на Кирочной. Это что ж, для неё?

— Для неё, Пётр Кузьмич, — ответил я. — Вы мне за обедом библиотеку предлагали. Только жену в чужую библиотеку не приводят.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как до него доходит весь этот обед вместе с моим кабинетом и нетронутым вишнёвым пирогом.

— Ах ты ж лис! — Барон хлопнул трубкой по колену, и остатки табака полетели на ковёр. — Лис ты этакий! Я из-за тебя к пирогу не притронулся!

Хохотал он долго, до кашля и до слёз, и отирал глаза тыльной стороной ладони, в которой так и держал пустую трубку. Мешать ему я не стал. Смех этот был его сердцу куда полезнее той красноты, с какой он встретил меня у окна, и жила на виске билась теперь ровнее и мельче.

Отсмеявшись, барон вдруг посерьёзнел и ткнул в мою сторону мундштуком.

— А Настя знает?

— Знает, что к вам придёт тот, кто станет просить её руки сам, — сказал я. — Кто именно придёт, я ей не говорил. Сперва спрашивают отца, Пётр Кузьмич.

Старик помолчал, хмыкнул и медленно кивнул.

— По-людски, — одобрил он. — Это по-людски. Согласен, Михайло. Спасибо тебе за это.

Потом он откинулся в кресле и оглядел меня от сапог до макушки, как оглядывал, должно быть, новобранцев на смотру.

— Ну, докладывай, жених. С чем ты к моей дочери идёшь?

Ждал я этого вопроса давно и ответил на него по-хозяйски, как он сам любил.

— Опись моего имения лежит у Порфирия Саввича. Жалованье сверхштатного старшего лекаря, доля с книги да визиты. И дом на Кирочной, за который задаток отдан, а купчую совершим через две недели. Зовите стряпчих, Пётр Кузьмич, пусть сводят.

Лицо у барона снова пошло пятнами, только теперь он давился смехом, и мне оставалось следить, чтобы он не подавился им всерьёз.

— Стряпчих! — Он грохнул ладонью по столу, и чернильница на нём подпрыгнула. — Меня ж моим же ружьём! Я у Ладомирских опись спрашивал, а ты мне свою несёшь! — Он утёрся рукавом и покрутил головой. — Отцу твоему я слово давал, что выправлю тебя, шалопая. Вот и выправил. Себе в зятья. — Он набрал воздуху и крикнул во весь свой полковой голос. — Дарья Гавриловна!

Баронесса пришла скоро, со сложенной салфеткой в руке, которую так и принесла из столовой, и остановилась на пороге, глядя то на мужа, то на меня. Лицо у мужа было мокрое и красное. За полтора года в этом доме я выучился различать, отчего краснеет барон, и Дарья Гавриловна, судя по тому, как у неё разгладился лоб, различала это не хуже моего.

— Михайло Алексеевич просит Настиной руки, — объявил ей барон. — Дом он, изволите видеть, под неё купил. Представляете? Вот как вышло!

Дарья Гавриловна сложила салфетку вчетверо, потом ещё раз и ещё, пока та не сделалась с ладонь, и только тогда посмотрела на меня.

— Что ж вы молчали, голубчик? — спросила она, и голос у неё дрогнул. — Я тётушкам два раза писала!

— Напишете и в третий, Дарья Гавриловна, — ответил я. — Только теперь уже в последний.

Звать Настю не пришлось. Отцовский крик долетел наверх быстрее любого посыльного, а у Бутурлиных, где сердце барона держали на каплях, всякий крик принимали за беду. Настя вбежала, придерживая юбку, увидела отца красным и смеющимся и встала у косяка, сцепив пальцы перед собой. По шее у неё из-под кружевного ворота поднималось розовое пятно, и я смотрел на это пятно, потому что смотреть ей в лицо при отце мне было пока не с руки.

Барон поднялся из кресла, медленно, как я его учил, одёрнул жилет и встал перед дочерью по-военному.

— Настя, — сказал он, и голос у него сел. — Михайло Алексеевич просит твоей руки. Моё слово будет после. Сперва скажи своё.

Настя посмотрела на отца, потом на меня. Смотрела она долго, и я выдержал этот взгляд так же, как выдержал его тогда, на ступенях, ничего не делая со своим лицом.

— Согласна, папенька, — сказала она.

Дверь за её спиной распахнулась и стукнула о стену. В кабинет влетели оба мальчика, и по малиновым ушам Мити мне стало ясно, что подслушивали они с самого начала. Следом вбежал Готье и поймал обоих за воротники уже на ковре.

— А мангуста на свадьбу подарите? — выпалил Митя.

— Я же говорил, — сказал брату Николенька.

Готье поглядел на меня поверх их голов и поклонился коротко, по-французски, как кланялся над доской в тех редких случаях, когда я ставил ему мат.

Последним в кабинет вошёл мой брат Павел, опираясь на палку. Он возвращался от Андрея, у которого с начала месяца просиживал дни над Варенькиными бумагами, и по лицу его мне было видно, что шум он услышал ещё с улицы.

— Что тут у вас, штурм? — спросил он, оглядывая кабинет.

— Михайло сватается! — крикнул ему Митя, выворачиваясь из рук Готье.

Павел перевёл взгляд с Насти на меня и выдохнул во всю грудь.

— Ну наконец-то! — Он хлопнул меня по плечу свободной рукой. — А я уж думал, до Покрова не решится.

Барон дождался, пока стихнет смех, и поднял руку, и в кабинете замолчали все, даже Митя.

— Слушай мои условия, Михайло. — Барон загнул палец. — Первое. Отцовское благословение. Покуда Алексей Петрович не отпишет, сговора не будет. Второе. Венчаться после Успенского поста, и никак не раньше. В дом, где на полу стружка, я дочь не отдам. Отделаешь его к осени, тогда и под венец.

— Принимаю, Пётр Кузьмич, — сказал я.

— То-то. — Барон повернулся к жене. — Серёже в полк отпишите, Дарья Гавриловна. Пускай знает, что у него зять завёлся.

Запястье его я поймал, когда он садился обратно в кресло. Он руки не отнял, только покосился на меня.

— Сколько?

— Девяносто два.

— Много?

— Для вас много, Пётр Кузьмич.

— Это от радости, — объявил барон и потянулся к перу. — Сам поставлю.

Точку он поставил на карте сам, под самым верхним краем сетки, и приписал рядом мелко,