Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

— Глядите сюда все, — сказал я фельдшерам, собравшимся вокруг. — Кто лежит в беспамятстве и при нём никого нет, или у кого разбито лицо, того на спину не класть. Кровь и рвота зальют ему горло, и он захлебнётся у вас на глазах, покуда вы ищете лекаря. Только на бок. Всем ясно?

— Ясно, ваше благородие, — отозвался рябой фельдшер, и по его голосу я понял, что к ночи это будут знать во всех трёх лазаретах.

Поздно вечером, когда поток подвод наконец поредел, Юлиус подсел ко мне у костра. Руки он перед тем вымыл в известковой воде до локтей, как я его учил, и сидел молча, глядя в огонь.

— Помните, Михайло Алексеевич, в Дерпте я вас спросил, что делать, ежели раненых привезут разом две сотни, а лекарей при них двое?

— Помню.

— Вот и привезли. — Он усмехнулся одними губами. — Тысячу.

— И что ты делал?

— То, что вы мне тогда сказали. — Юлиус достал из-за пазухи книжечку, ту самую, дерптскую, и раскрыл её на заломленной странице. — Разбирал на три части. И работал в первую голову с теми, кто нынче умрёт сам, а с моей помощью выживет.

Страница, которую он мне показал, протёрлась на сгибе почти насквозь.

* * *

Виллие приехал шестого, к вечеру.

Главная квартира перебралась к нам днём, и вслед за ней потянулись штабные фуры. Виллие слез с коня у первого моего лазарета, и я едва его узнал. Он посерел и оброс щетиной, мундир его до самых локтей был в чужой крови, а стоял он, держась за стремя, булто не спал третьи сутки.

По лазарету он прошёл молча. Заглянул в перевязочную и в котлы, дошёл до моего часового у воды. У разбора постоял подольше, глядя, как Никитин делит подводы на три части и метит раненых мелом по рукаву.

Потом вернулся ко мне.

— Опоздали, Салтыков, — сказал он.

— На двое суток, Яков Васильевич. Зато с пакетами.

— Знаю. — Он кивнул на гору пустых обёрток у навеса. — Ваши пакеты я ещё с моста увидел, на подводах у въезда. По ним вас и нашёл. — Он оглянулся на лазарет. — Тихо у вас. У меня в главной квартире кричат громче.

— А вы где были в тот день?

— Под Фридландом, у третьей батареи. — Виллие провёл ладонью по небритой щеке. — Резал до темноты, покуда ядра не стали ложиться в мою фуру. Двести ваших пакетов, что пришли весной, кончились у меня к полудню. Выбыло у нас тысяч двадцать, Салтыков, а сколько из них утонуло на бродах, не скажет никто.

Я подал ему папку. В ней лежала моя бумага о носильщиках при каждой роте и двадцать один лист представлений с отказами, а поверх них новая, о подвижном лазарете при дивизии, с числом людей и подвод. Её Никитин всю дорогу писал под мою диктовку.

Виллие сел на опустевший тюк из-под пакетов, раскрыл папку на коленях и стал читать прямо тут, при свете моего костра. Читал он медленно и перевернул каждый лист.

— Летучие лазареты, — сказал он, дочитав. — У французов такое давно завёл Ларрей, главный хирург их гвардии. Летучие фуры, которые забирают раненых с поля, покуда идёт бой. Слыхали про него?

— Слыхал. У меня в Петербурге на этого Ларрея молится Штосс. Все его рапорты, какие удалось достать, прочёл по многу раз.

— Ваш Штосс знает, на кого молиться. — Виллие закрыл папку. — Счёт ведёте?

— Ведём. — Я окликнул Юлиуса, и тот принёс свою книгу. — С вечера четвёртого числа через три лазарета прошло тысяча двести сорок человек. Умерло тридцать девять, почти все из тех, кому помочь было уже нельзя.

Я смотрел, как Виллие ведёт пальцем по графам сверху вниз. Ни слова он не сказал, пока не дошёл до последней строки.

— А сколько умерло у меня, я не знаю, — проговорил он наконец. — Считать было некому. — Он вернул книгу Юлиусу. — Перепишите мне это набело к утру. Обе бумаги и ваш счёт я отдам государю сам. Из рук в руки.

Потом он заговорил о другом деле, и голос у него переменился.

— Завтра поутру последние полки переходят Неман. Мост за собой сожжём.

— Знаю, — сказал я. — Иначе француз пойдёт следом.

Виллие поглядел на меня внимательно, однако спрашивать, откуда я это знаю, не стал.

— В Тильзите, в кирхе, у меня лежат сорок человек, которых везти нельзя, — продолжал он. — Пробитые животы, раздробленные бёдра. Их и сюда довезли от Фридланда на телегах, из двоих одного. Второй такой дороги они не выдержат. По обыкновению их оставят при лекаре на попечение неприятеля.

— Я своих не оставлю, — сказал я.

— Знаю. Под Пултуском вы мне это уже говорили, слово в слово.

Говорил. Только сорок три лежачих тогда всё равно остались в костёле, потому что на моих подводах лежала своя сотня. Уезжая, я оглянулся на те двери и запомнил их.

— И что же вы предлагаете? — спросил Виллие.

— Нести их на руках. На носилках, по двое на каждые.

— Сорок носилок. Восемьдесят человек, и это не считая смены. — Виллие поднялся с тюка. — Где вы их возьмёте за одну ночь?

— Найду, — сказал я.

— Тогда несите. До полудня. В полдень мост загорится, с вами на нём или нет.

* * *

Людей я нашёл там, где и рассчитывал.

Сергей к тому вечеру отлежал у меня вторые сутки и уже ворчал, что его держат, как барышню. С подводы он поднялся сам, в мундире, который ему принесли из роты, бледный, но уже крепко стоявший на ногах. Выслушал меня, ничего не спросил и ушёл к своим. Через час он вернулся и привёл полроты гвардейцев, и с ними Дубасова с рукой на косынке, которому досталось командовать. Ротный отпустил их на весь день, услыхав, что просит Виллие.

— Сорок человек, говоришь? — спросил Сергей. — Нас тут шестьдесят. Говори, что делать.

Шестьдесят человек давали мне двадцать пар носильщиков и двадцать человек смены. За один раз мы уносили, стало быть, двадцать носилок, и ходить надо было дважды. Только мост был один, по нему с рассвета пойдёт арьергард, батальон за батальоном,