Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

Обещание Бонапарт сдержит наполовину, это я знал. Через несколько недель он выкроит полякам из прусских земель герцогство и назовёт его Варшавским, а Вильны в нём не будет. Говорить об этом Ляховскому я, понятно, не стал.

Он заговорил сам, на середине реки.

— Фамилию вашу я знал и прежде, пан лекарь.

— Откуда же?

— Из Пултуска. — Теперь он повернулся ко мне. — В декабре ваши ушли, а в костёле остались лежачие. Сорок три человека при двух служителях, с водой и с бумагой к неприятелю. Принимать их послали меня, потому что я говорю по-русски. В бумаге ваш полковой лекарь записал, что семнадцать ходячих забрал с собой лекарь Салтыков. Когда Ларрей показал мне ваше письмо, я эту фамилию узнал.

Пальцы мои сами вцепились в край банки, на которой я сидел. Те двери я помнил. Уезжая из Пултуска, я оглянулся на них в последний раз, и за ними остались сорок три человека.

— Сколько из них дожило? — спросил я.

Ляховский ответил сразу.

— До весны двадцать шесть. Весной их увезли во Францию вместе с пленными.

Двадцать шесть из сорока трёх. Этого счёта я ждал с декабря и не знал, у кого его спросить.

— Отчего вас это так занимает? — Ляховский прищурился. — Это были не ваши раненые.

— Мои, — ответил я. — Я их считал.

Ляховский усмехнулся одним углом рта.

— Своих вы, русские, уносите не всех, это я в Пултуске видел. Зато чужое уносить умеете. Вильну, к примеру.

Гребцы по-русски не понимали и гребли дальше. Спорить с ним о Вильне посреди Немана мне было не с руки, да и не о чем. Отдавать её назад не мне.

— Я лекарь, пан Ляховский, — ответил я. — Моё дело раненые.

Он поглядел на меня внимательно и до самого берега больше не сказал ни слова.

Ниже по течению, на отмели у тильзитского берега, я разглядел обгорелые плашкоуты, то, что осталось от нашего моста. Вода качала чёрные доски, и на одной из них висел обрывок верёвки, какой понтонёры вязали солому.

Едва ступив на берег, я дописал в книжку пултусский счёт до конца.

* * *

Тильзит за трое суток стал французским, и я узнавал его с трудом. По главной улице ходили гренадеры в высоких медвежьих шапках, а на дверях лавок белели листы с французскими словами. На мой русский мундир оглядывались. Один офицер остановил Ляховского и вполголоса спросил на французском, кого он ведёт.

— Русский хирург к господину Ларрею, — ответил Ляховский.

Офицер коротко поклонился мне и отошёл.

Привёл меня Ляховский к той самой кирхе. Дверь, через которую мы выносили носилки, стояла настежь, и внутри опять лежали раненые, только теперь это были французы. Солому им постелили свежую. Лежали они по тяжести ран, тяжёлые ближе к алтарю, лёгкие у дверей, и капитан с простреленной рукой ждал у входа своей очереди наравне с солдатами.

Разбор был тот же, что у меня, только мелом здесь никто не метил.

Ларрей писал у окна, за столом, заваленным бумагами. Увидев нас, он поднялся и пошёл мне навстречу так быстро, что фалды мундира разлетелись у него за спиной.

Было ему лет сорок, примерно столько же, сколько Штоссу. Тёмные волосы он носил длиннее, чем обычно в гвардии, и они вились у самого воротника. Лицо было обветренное, взгляд быстрый. На боку висела шпага, слишком богатая для хирурга, должно быть, та самая, про которую мне рассказывал Виллие.

Человек, чьи рапорты Штосс знал почти наизусть, стоял передо мной и протягивал мне руку.

Заговорил он по-французски, быстро, и я отвечал ему на том же языке.

— Так это вы унесли отсюда всех? — Ларрей обвёл рукой кирху. — Мне рассказал здешний пастор. Русские, говорит, вынесли сорок человек на руках, за час до того, как в город вошла наша конница. Я не поверил.

— Сорок, — подтвердил я. — Последних мы сняли с моста перед самым полуднем.

— Носилки из чего?

— Из двух ружей и шинели. Её застёгивают, рукава выворачивают внутрь и продевают в них ружья.

— Мои солдаты таскают раненых на ружьях с самой Италии, — усмехнулся Ларрей. — Только делают это, когда я не вижу, и всякий раз по-своему. А у вас, я слышал, это порядок. По шагам и по счёту. — Он взял со стола обрывок вощёной бумаги, надорванный по нитке, и протянул мне. — Это ваше?

Такую бумагу мои ученики зашивали ночами за Рогаткой, и узнал я её сразу.

— Наше. Перевязочный пакет.

— Я снимал их с ваших раненых под Фридландом. — Ларрей повертел обрывок в пальцах. — Внутри холст и корпия, и всё чистое, ни одна рука до них не касалась. Как вы этого добиваетесь?

— Вывариваем и зашиваем наглухо. Солдат носит пакет в ранце, а вскрывает его тот, кто перевязывает.

Как устроен пакет, Ларрей видел сам, и прятать это было поздно. О том, сколько их нужно армии и где их шьют, я промолчал.

Ларрей засмеялся и покачал головой.

— Вы понимаете, что сделали, мсье Салтыков? Вы положили лазарет солдату в ранец. — Он бросил обрывок на стол. — А счёт вы ведёте?

— Ведём. Сколько прошло, сколько умерло и от чего.

— Кто считает?

— Студент из Дерпта, Юлиус. Потому я вам и написал. Вы своих раненых тоже считаете.

Улыбаться он перестал, кивнул и достал из-за обшлага сложенный лист. Я узнал свой собственный почерк. Это были вопросы Штосса, которые я переписал в дороге.

— Ваш Штосс спрашивает то, что спросил бы я сам. Кто он?

— Хирург, ваш ровесник. В девяносто девятом, в Альпах, он отморозил руки и с тех пор оперировать не может. Пальцы перестали чуять нитку.

Француз помрачнел.

— Под Эйлау у меня таких были сотни, — проговорил он тихо. — Я отвечу ему сам, письменно, на каждый вопрос. Первый можно и сейчас. Про ампутации в первые сутки.

— Слушаю.

— Всё, что я отнял в первые сутки, по большей части живёт. Что отнято на третий, на пятый день, умирает. Раздробила пуля кость, режь сразу, покуда не пошло воспаление.

— Не всякую кость, господин Ларрей.

Он вскинул на меня глаза.

— Всякую, где она раздроблена.

— У моего брата