Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов

корчмы, застыл в седле высокий худой всадник в русской шинели. Его страну делили в эту минуту за полотняной стенкой, куда его не пустили, и по его сгорбленной спине мне было ясно, что понимает это и он сам.

Пробыли императоры в шатре вдвоём больше часа. Когда они вышли, фигурка в маленькой шляпе показалась мне ниже государя на полголовы. Только на полтораста шагов я не поручился бы и за аршин, и Настины вершки пришлось отложить.

— Ну что, лекарь? — спросил Сергей, когда катера отвалили от плота. — Что скажешь?

— Скажу, что завтра твою роту в огонь не погонят. И послезавтра тоже.

— А через год?

— Через год, даст бог, при твоей роте будут свои носильщики. Тогда и поглядим.

Он хмыкнул и ушёл к своим, а под вечер к лазаретам опять пристала французская лодка. Ляховский, поляк из-под Вильны, что служил при Ларрее, подал мне записку и ждал, покуда я прочту.

Ларрей писал, что конный егерь из императорского конвоя возвращался с берега, и на крутом откосе лошадь оступилась и легла на него. Голень раздроблена, кость вышла наружу, а к пиле егерь не даётся, вцепился в койку. В конце стояло «Вы обещали мне ваш жёлоб. Жду вас до полудня, в полдень буду резать, хочет он того или нет».

— Что за егерь? — спросил я.

— Батист, из конвоя. — Поляк пожал плечами. — Под Аустерлицем, говорят, рубился с вашей гвардией… — Он осёкся. — Словом, храбрый.

Виллие я нашёл у коновязи главной квартиры, ещё в парадном мундире, в котором он встречал государя с плота.

— Государь завтра переезжает в Тильзит, — сказал он, выслушав меня. — Город объявят ничьим и поделят надвое. Я буду при государе. Езжайте с рассветом, бумага ваша годится и на завтра, а вечером ждите меня у кирхи.

— Благодарю, Яков Васильевич.

— Погодите благодарить. — Виллие придержал меня за рукав. — Конвой Бонапарта, Салтыков. Помните, чей вы лекарь.

Долг за летучие фуры пришёл ко мне сам, и платить его предстояло ногой человека, который рубился с нашей гвардией. Жёлоб я обещал Ларрею, и слово своё собирался сдержать.

* * *

На рассвете лодка Ляховского опять везла меня через Неман, с ящиком инструмента на коленях и с флягой извести. Гипса в моих лазаретах не было ни горсти, и брать его предстояло у тильзитских штукатуров.

В кирхе меня ждали сразу два егеря, наш и французский. Демьян, которому я четыре дня назад вскрыл голову, сидел на соломе у стены и, увидев меня, попытался встать.

— Сиди, братец, — велел я. — Погоди часок, я к тебе вернусь.

— Да я что… Подожду! — Демьян расплылся в улыбке. — Мне теперь торопиться некуда.

Ларрей встретил меня в боковом приделе, уже сняв мундир и засучив рукава. Егерь лежал на койке, серый от боли и опия, молодой, с чёрными бакенбардами, и обеими руками держался за её край. Русский мундир он увидел сразу и оскалился.

— Ещё один с пилой?

— Пила у господина Ларрея, — ответил я. — А я с другим. Покажи ногу.

Голень была раздроблена на ладонь ниже колена. Из раны на передней стороне торчал острый конец кости, в краях чернела земля и клочья сукна. Первым делом я взялся за стопу, и стопа была тёплая. За внутренней косточкой под моими пальцами билась жила, полно и ровно, а ноготь большого пальца, когда я надавил на него, побелел и тут же налился розовым. Иглу егерь чуял и на пальцах, и на подошве, и шевелил ими, когда я велел.

— Нога живая, — сказал я Ларрею. — Кровь в стопе ходит, нервы целы. Отнять её сейчас значит отнять живое.

— Через три дня оно сгниёт. — Ларрей скрестил руки на груди. — В ране земля, мсье Салтыков. Я видел сотни таких ног.

— Сгниёт, ежели землю в ране оставить. Я её вымою.

— А кость?

— Поставлю на место, держать её будет жёлоб. Над раной оставлю окно, чтобы смотреть её каждый день.

— Доктор, — прохрипел Батист. — Вы русский, мне всё равно. Хоть турок. Только оставьте ногу. У меня в Руане невеста, за одноногого она не пойдёт.

— У меня тоже невеста, — ответил я. — Ждёт в Петербурге. Так что за твою ногу я поспорю хоть с самим Ларреем. Терпи, Батист.

Алебастр Ларрей велел тащить от штукатура, который со вчерашнего дня подновлял лепнину в доме, отведённом нашему государю. Выходило, что жёлоб французскому егерю я буду класть из потолка русского императора.

Порошок отсырел и сбивался у меня под пальцами в комки. Такой гипс схватится через час, а то и вовсе не схватится, и я велел прокалить его на пасторской кухне, на малом огне, чтобы не пережечь. На чугунной сковороде он забурлил, хоть был сухим, и парил, покуда из него не вышла вода. Потом я протёр его через сито.

Пока гипс остывал, Ларрей дал егерю ещё опия, а я вымыл руки известью по локоть. Ларрей мыл свои рядом со мной и щётку взял раньше меня.

Рану я промыл известковой водой и выбрал из неё землю с клочьями сукна и мелкие осколки, а крупные, ещё связанные с надкостницей, оставил. Двое служителей тянули стопу на себя, и под их тягой я ставил кость, нащупывая отломки пальцами, покуда концы не сошлись. Батист выл сквозь зубы и держался за руку Ляховского так, что тот морщился.

— Гляньте, — сказал я Ларрею. — Большой палец смотрит на коленную чашку, как на здоровой ноге. Значит, не перекрутили.

Жёлоб, половину трубы, я клал по задней стороне ноги, поверх подкладки из корпии, от пальцев до середины бедра. Полосы холста, натёртые гипсом, я макал в таз и укладывал слоёв в восемь, разглаживая каждую ладонью. Рану я шить не стал, шов держит в ней гной, только вложил полоску холста для оттока и прикрыл всё проваренной корпией. Поверх жёлоба ногу прибинтовали простым бинтом, оставив над раной окно.

— Сейчас станет горячо, — предупредил я Батиста. — Это гипс встаёт. Так и надо.

Через четверть часа камень под моей ладонью сделался твёрдым и тёплым. Ларрей постучал по нему костяшкой пальца, потом ещё раз, сильнее, и поднял на меня глаза.

— Четверть часа! — проговорил он. — Мои лубки сползают на первой же телеге, мсье Салтыков, а такую